Вашингтон, 10 февраля 1937 года.

Зима 1937 года в столице Соединённых Штатов была промозглая, с постоянным ветром с Потомака, который нёс мелкий дождь со снегом, проникавший под любое пальто и выдувавший тепло из самых тёплых комнат. Снега почти не выпадало — была только тонкая корка на газонах перед мемориалом Линкольна и на клумбах у Белого дома, которую тут же превращала в грязь проезжающая кавалерия Секретной службы. Температура к полудню едва поднялась до тридцати четырёх градусов по Фаренгейту, но влажность делала её ощутимо ниже нуля. На Пенсильвания-авеню фонари горели с самого утра, их свет расплывался жёлтыми маслянистыми пятнами на мокром асфальте. Машины ехали медленно, фары были включены, а дворники работали без остановки. Трамваи ехали почти вслепую, позванивая колокольчиками, кондукторы высовывались из передних дверей, щурясь в серой пелене, чтобы разглядеть остановку.

Газетчики на углах стояли в длинных пальто с поднятыми воротниками, в кепках и с жестяными кружками кофе в руках. Пар от кофе поднимался вверх. Они выкрикивали:

«Франкисты вошли в Малагу!» «Япония спускает на воду два линкора-гиганта!» «Абиссиния всё ещё просит Америку о помощи!»

В кафе «Старый Эббиттс» на F-стрит было полно репортёров, которые курили, пили виски и спорили о том, сколько ещё продержится Муссолини в Абиссинии. На 16-й улице, в трёх кварталах от Белого дома, стоял трёхэтажный кирпичный особняк с абиссинским флагом на флагштоке — зелёно-жёлто-красным, с жёлтым львом на зелёном поле. Внутри пахло ладаном, кофе по-абиссински и старым деревом. Доктор Ато Блата Уоркне Лоренс, официальный представитель Его Величества, императора в изгнании Хайле Селассие I в Соединённых Штатах, уже третий час сидел у телефона, ожидая звонка, который должен был подтвердить, что всё идёт по плану. Он не знал, что этот звонок не прозвучит — потому что человек, которого он ждал, уже ехал к Белому дому.

Отель «Мэйфлауэр» на Коннектикут-авеню, 1127, с белым корпусом в стиле боз-ар, проступал в сером воздухе как огромный свадебный торт. Внутри пахло дорогим табаком и недавно приготовленной выпечкой. Ковры в холле были толстые, тёмно-бордовые, с узором из орлов и звёзд. Лифты «Отис» поднимались бесшумно, обитые красным деревом и латунью.

Люкс 1701–1708 занимал весь северо-западный угол семнадцатого этажа. Три окна выходили на город, который сегодня был просто укутан серой пеленой. В гостиной были длинный диван из тёмно-зелёной кожи, два глубоких кресла, низкий столик с серебряным подносом, на котором аккуратно лежали утренние газеты. В спальне была кровать с балдахином, тяжёлые шторы и прикроватные лампы с зелёными абажурами. Ванная была выложена белым каррарским мрамором, из которого выделялись никелированные краны, а один угол занимало огромное зеркало от пола до потолка.

Джон Д. Рокфеллер-младший проснулся в 6:27. Он спал на узкой кровати с жёстким матрасом — это была его привычка ещё с Покантико-Хиллз. Окно было приоткрыто на два дюйма, и холодный влажный воздух проникал в комнату. Проснувшись, он двадцать минут занимался шведской гимнастикой в спортивных тёмно-синих трусах и белой майке. После он умылся холодной водой и быстро побрился.

В 6:55 официант в белых перчатках принёс завтрак на серебряном подносе: овсянка без молока и сахара, два яйца всмятку в серебряных подставках, два тоста с тончайшим слоем апельсинового мармелада из Севильи и чёрный кофе в серебряном кофейнике.

Он ел медленно, отрезая маленькие кусочки тоста и запивая их кофе без сахара. На столе лежали пять газет, аккуратно сложенных секретарём: «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост», «Уолл-стрит джорнэл», «Чикаго трибюн» и «Балтимор сан». Он читал только заголовки и биржевые сводки — всё остальное он уже знал.

В 8:47 дверь открылась, и в номер к Рокфеллеру вошли четверо мужчин в тёмных костюмах. Они говорили шёпотом, хотя в номере не было прослушки. Разговор длился ровно двадцать три минуты.

В 9:30 Рокфеллер уже был в здании Государственного департамента. Самнер Уэллес принял его в кабинете на четвёртом этаже без секретаря. Пять минут — и всё было подтверждено. В 10:15 состоялась короткая остановка в абиссинском представительстве на 16-й улице, 2115. Доктор Уоркне передал только одно: копию письма императора от 18 января, уже переведённую и заверенную. Рокфеллер прочитал его стоя, сложил лист вчетверо и спрятал во внутренний карман пальто.

В 11:43 чёрный «Паккард-12» Кастом Эйт 1936 года с нью-йоркскими номерами и маленьким серебряным флажком «Standard Oil» остановился у северо-западного входа Белого дома. Шофёр в серой униформе с серебряными пуговицами вышел первым, обошёл машину и открыл заднюю дверь.

Джон Д. Рокфеллер-младший медленно вышел из автомобиля. На нём было длинное серое пальто из кашемира с каракулевым воротником, под которым виднелся тёмно-синий костюм-тройка, сшитый у Генри Пула на Сэвил-Роу. Белая рубашка с жёстким отложным воротничком, тёмно-бордовый галстук с едва заметной серебряной нитью и запонка с сапфиром в платиновом ободке. На голове была чёрная фетровая шляпа «хомбург» с узкими полями. В правой руке — трость из чёрного эбенового дерева с набалдашником из слоновой кости, вырезанным в виде головы льва. В левой — перчатки из тончайшей кожи.

Журналистов было совсем мало — дождь со снегом разогнал всех. Он услышал несколько вспышек и несколько выкриков в спину. Он прошёл мимо, не повернув головы.

Внутри Белого дома было тепло и тихо. Коридоры Западного крыла были пусты — это была договорённость между ним и президентом. Не было ни секретарей, ни курьеров, ни помощников. Здесь были только двое агентов Секретной службы, которые проводили его до двери Овального кабинета и тут же исчезли.

Дверь открылась бесшумно.

Овальный кабинет встретил теплом двух каминов и запахом настоящего пенсильванского антрацита. Тяжёлые зелёные бархатные портьеры были задернуты, а свет падал только от трёх настольных ламп с зелёными абажурами и от огня в каминах. На столе «Резолют» была огромная карта Африканского Рога размером метр на полтора, расстеленная во всю ширину, с аккуратно нанесёнными карандашными пометками, кружками, стрелками и цифрами. На низком столике между двумя кожаными креслами стоял серебряный кофейник работы «Тиффани» с гравировкой в виде орлов, две чашки из тонкого фарфора «Ленокс» с золотой каймой и президентским гербом, блюдо с маленькими сэндвичами (тонко нарезанный ростбиф на ржаном хлебе, дижонская горчица, маринованные огурцы), шоколадное печенье и хрустальный графин с водой.

Франклин Делано Рузвельт сидел в своём кресле-каталке один. Сигарета в длинном мундштуке из слоновой кости уже дымилась в хрустальной пепельнице.

— Добрый день, мистер Рокфеллер. Прошу садиться. Кофе хотите? Колумбийский, лучший, что у нас есть.

— Добрый день, господин президент. Благодарю вас, с удовольствием выпью чашку.

Рузвельт сам налил кофе в обе чашки.

— Прошу вас, не стесняйтесь. Вы выглядите так, будто провели ночь за работой.

— Вы совершенно правы, господин президент, — ответил Рокфеллер. — Мы уточняли последние цифры до четырёх часов утра. Когда ставки так высоки, сон становится роскошью, которую нельзя себе позволить.

Рузвельт откинулся в кресле, закурил новую сигарету и выпустил дым вверх, к потолку.

— Тогда давайте не будем терять время. У нас в распоряжении всё утро. Ни одного человека за дверью не будет как минимум в течение трёх часов. Говорите.

Рокфеллер положил трость к ногам и аккуратно сложил перчатки.

— Господин президент, позвольте мне говорить предельно откровенно и без каких-либо дипломатических экивоков. Я пришёл не от своего личного имени и не только от «Standard Oil of New Jersey». Я представляю консорциум промышленников, банкиров и финансистов, чьи предприятия вместе обеспечивают сорок три процента всего американского экспорта в Европу и Азию. Мы следили за развитием событий в Абиссинии с первого дня итальянского вторжения и пришли к однозначному выводу: оккупация Муссолини обречена на полный провал, а Соединённые Штаты имеют уникальную историческую возможность получить контроль над стратегическими ресурсами, значение которых в ближайшие десять-пятнадцать лет станет решающим для безопасности и независимости нашей страны.

Рузвельт медленно кивнул.

— Я внимательно слушаю вас, мистер Рокфеллер. Продолжайте, пожалуйста.

— Благодарю вас. Прежде чем перейти к конкретному плану действий, позвольте мне в нескольких словах обрисовать текущую военно-политическую обстановку, чтобы мы говорили на одном языке. Итальянская армия потеряла уже более ста тысяч человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести — это реальные цифры, а не их официальные семьдесят три тысячи. Их снабжение бензином сократилось на шестьдесят процентов из-за британского контроля Суэцкого канала и Гибралтара. Итальянская лира упала до четырёх центов на чёрном рынке в Каире. Эритрейские аскари дезертируют целыми батальонами. Партизанские силы расов Гуксы, Десты и Сейума фактически контролируют девяносто процентов территории страны, кроме нескольких крупных городов и основных дорог, платя итальянцам дань и сдерживая своих людей от открытой партизанской войны. Но при систематической внешней поддержке такой страны, как наша, они способны полностью изгнать итальянцев в течение двух-трёх лет.

Рузвельт поднял руку.

— Я знаком с этими данными из докладов военно-морской разведки и Государственного департамента. Но, полагаю, вы пришли ко мне не ради текущего положения партизан.

Рокфеллер кивнул.

— Совершенно верно, господин президент. Я пришёл ради того, что находится под землёй Абиссинии и что делает эту страну важнейшим стратегическим активом двадцатого века.

Рокфеллер встал, подошёл к карте, взял красный карандаш и начал рисовать прямо на ней.

— Позвольте мне быть предельно конкретным и привести точные цифры, подтверждённые нашими собственными геологическими экспедициями 1933–1934 годов, проведёнными под видом научных и археологических миссий.

Он обвёл жирным кружком Данакильскую котловину.

— Здесь находится нефть. Лёгкая, тридцать четыре градуса по шкале API, содержание серы 0,28 процента — то есть это практически идеальная нефть, не требующая сложной очистки. Скважина номер три компании «Синклер ойл» в районе озера Ассале, пробурённая в 1931 году, дала дебит две тысячи сто сорок баррелей в сутки самотёком при давлении на устье двести восемьдесят фунтов на квадратный дюйм. Наши пятнадцать разведочных скважин 1934–1935 годов полностью подтвердили структуру месторождения. Разведанные запасы могут составлять двести восемьдесят миллионов баррелей. Перспективные запасы — от одного миллиарда двухсот до одного миллиарда четырёхсот миллионов баррелей. Это значительно превышает суммарные запасы Восточного Техасского месторождения и Оклахомы на сегодняшний день. Глубина залегания продуктивных пластов — менее трёх тысяч футов. При вводе двухсот эксплуатационных скважин в течение восемнадцати месяцев мы получаем устойчивую добычу не менее пятисот тысяч баррелей в сутки. При строительстве нефтепровода до порта Массауа длиной сто восемнадцать миль себестоимость барреля составит менее одного доллара даже с учётом охраны и отчислений императору. — Рокфеллер немного замялся и добавил: — Когда он вернётся в страну, разумеется.

Рузвельт медленно выдохнул дым.

— Один миллиард двести миллионов баррелей, мистер Рокфеллер… Позвольте уточнить: при текущем годовом потреблении Соединённых Штатов это составляет примерно семь-восемь лет полного обеспечения страны нефтью, а в условиях полномасштабной войны — три-четыре года полной независимости от внешних поставок, включая Мексику и Венесуэлу?

— Именно так, господин президент. И это только нефть. Теперь позвольте перейти к стратегическим металлам, без которых немыслима современная война и будущая индустрия.

Он провёл линию к западу от Данакиля.

— Платина. Месторождения Йирга-Алем и долина реки Аваш. Немецкая экспедиция Ганса Реха 1932 года зафиксировала содержание до двадцати восьми граммов на тонну руды. Наши пробы 1935 года — от двадцати четырёх до тридцати одного грамма на тонну. При применении американских флотационных технологий и цианирования мы получаем восемнадцать тонн чистой платины в год. Это превышает всю мировую добычу на сегодняшний день вместе взятую. Платина, господин президент, — это катализаторы для нефтепереработки, это электрические контакты для авиадвигателей, это будущие научные программы, о которых мы оба прекрасно осведомлены.

Рузвельт подался вперёд. Он был крайне заинтересован речью Рокфеллера.

— Восемнадцать тонн в год. Это действительно больше, чем добывают Колумбия, Канада и Советский Союз вместе взятые. Продолжайте.

— Золото. Провинции Уоллега и Бени-Шангул. Бельгийская драга «Юнион» в 1934 году мыла шестнадцать килограммов в сутки. Десять американских драг «Юба» производительностью тысяча ярдов в час дадут не менее шестидесяти тонн чистого золота ежегодно. Это двести миллионов долларов чистой прибыли только на золоте, которые полностью покроют текущие расходы фонда в первые годы.

Дальше хром. Район Гимби и севернее озера Рудольф. Восемь миллионов тонн доказанной руды с содержанием сорок восемь — пятьдесят два процента хромового ангидрида. Это больше, чем вся мировая добыча. Без хрома не будет броневой стали для линкоров и новых танков.

Далее вольфрам. Провинция Уоллега-Шоа. Сто двадцать тысяч тонн руды с содержанием шестьдесят — семьдесят процентов вольфрамита. Это обеспечит американскую промышленность на двадцать лет вперёд. Вольфрам — это бронебойные сердечники, это лампы высокой мощности, это будущие авиационные двигатели.

Тут молибден. Севернее озера Тана. Пятьдесят тысяч тонн доказанной руды. Незаменим для легированной стали орудийных стволов и турбин.

Далее марганец. Район Горе. Двадцать миллионов тонн руды с содержанием сорок пять процентов. Без марганца невозможно производство стали в необходимых объёмах.

Рокфеллер положил карандаш и вернулся в кресло.

— Подводя итог, господин президент: за семь — десять лет мы получаем нефть на семь-восемь лет полного потребления страны, платину на весь мир на пятнадцать лет, золото на двести миллионов долларов ежегодно, хром, вольфрам, молибден и марганец на двадцать — тридцать лет вперёд. Это не просто ресурсы. Это стратегическая независимость Соединённых Штатов от любого противника на целое поколение.

Рузвельт долго молчал, глядя на огонь в камине. Он обдумывал всё услышанное.

— Вы только что описали мне второй Техас, мистер Рокфеллер, только в Африке и в десять раз богаче. И всё это мы можем получить, если выгоним оттуда итальянцев.

— Именно так, господин президент. Император Хайле Селассие I уже подписал письмо от восемнадцатого января в Бате, в котором обязуется предоставить американским компаниям эксклюзивные права на все полезные ископаемые сроком на семьдесят лет и американскую экономическую администрацию на тридцать лет под формальным суверенитетом его страны. Документ заверен его личной подписью и большой государственной печатью.

Рузвельт постучал мундштуком по пепельнице.

— Хорошо. Я готов выслушать ваш план из пяти этапов, о котором вы сообщили по телефону. Подробно, с цифрами, сроками, источниками финансирования и гарантиями полной конфиденциальности.

Рокфеллер начал считать на пальцах, не отходя от карты.

— Этап первый — март этого, 1937 года. Через девятнадцать дней Государственный департамент выпускает официальное заявление о непризнании итальянской аннексии и о продолжении признания правительства Его Величества императора Хайле Селассие I единственно законным. Текст уже согласован с мистером Уэллесом и мистером Халлом. Без Конгресса. Пока это будет просто дипломатический жест.

— Этап второй — апрель-май. Мы создаём и официально регистрируем Частный Американский фонд помощи Абиссинии. В нём будет сто миллионов долларов наличными. Пятьдесят — от Рокфеллеровского фонда, пятьдесят — от наших партнёров. Оружие, медикаменты, продовольствие будут поступать через Джибути и Порт-Судан.

— Этап третий — июль-август. Отправляем людей под видом Красного Креста и врачей. На деле там будут также люди, которые возглавят единое командование партизанами. В это же самое время Италия будет под жёстчайшими санкциями, а её высокопоставленные военные и чиновники получат предложения, от которых им будет трудно отказаться.

— Этап четвёртый — 1938–1940 годы. Происходит полное освобождение страны и возвращение императора в Аддис-Абебу. Может быть раньше, но сороковой год — это максимум. Точно не позже.

— Этап пятый — сразу после возвращения императора: подписание концессионного договора на семьдесят лет со всеми перечисленными правами.

Рузвельт выслушал до конца, задал ещё несколько уточняющих вопросов, на которые получил от Рокфеллера исчерпывающие ответы.

В 12:59 он постучал мундштуком по пепельнице и сказал:

— Хорошо. Даём зелёный свет. Заявление Госдепартамента — первого марта. Фонд объявляем в апреле. Миссия выходит в июле. На первоначальном этапе, пока мы не поймём, что всё идёт по плану, мне нужна полная тишина. Если пресса узнает раньше времени — я от всего откажусь.

Рокфеллер встал и поклонился.

— Я понимаю, господин президент. Никаких ненужных рисков. Всю ответственность я готов взять на себя.

Они пожали руки, глядя друг другу в глаза.

Рокфеллер вышел в 13:01.

Рузвельт остался один. Он ещё очень долго смотрел на карту, потом тихо сказал сам себе:

— Если всё получится — это будет окно в Африку на весь двадцатый век.