Витторио ди Санголетто проснулся в пять тридцать три утра, ещё до будильника. За тяжёлыми ставнями стояла глухая африканская ночь, только слабый серый намёк на рассвет пробивался сквозь узкие щели, окрашивая комнату в бледные, призрачные тона. Он лежал неподвижно несколько секунд, глядя в потолок, где под москитной сеткой медленно вращался деревянный вентилятор, отбрасывая на стены длинные тени лопастей. В воздухе висел знакомый запах — смесь эвкалипта от деревьев во дворе резиденции и лёгкого дыма от костров, которые разводили слуги внизу, готовя еду для караула и для живущих в резиденции. Этот запах стал для него привычным в Аддис-Абебе, но каждый раз напоминал, что он далеко от Италии, от улиц с их шумом трамваев, от морского бриза, который он помнил с детства, от тех дней, когда жизнь была проще, без ответственности за целую провинцию.

Он резко откинул сетку и встал. Босые ступни коснулись холодного каменного пола, выложенного плитами из местного камня, привезённого из гор Энтото, и он пошёл в ванную. Ледяная вода из медного кувшина ударила в лицо, окончательно прогнала остатки сна, и он почувствовал, как кожа стягивается от холода. Он взял опасную бритву, намылил щёки густой пеной из французского мыла, которое привозили из Массауа, и провёл лезвием по коже. После бритья он провёл ладонью по щеке — кожа была гладкой, без единой щетинки. Он надел свежевыглаженную рубашку цвета хаки, которую ординарец-сицилиец Джузеппе положил на стул ещё вечером, и лёгкий полевой китель без погон. Орден Савойи, полученный от Муссолини в Риме, остался в сейфе — сегодня он не хотел лишнего блеска.

В шесть ноль одну он уже спустился по широкой лестнице из тёмного дерева, которая скрипела под его шагами на каждой ступеньке. Лестница вилась спиралью, с перилами, украшенными резьбой в абиссинском стиле. В коридоре второго этажа было тихо, только где-то внизу, на кухне, звенела посуда — слуги готовили завтрак.

Он вошёл в кабинет, просторный, с высокими потолками и стенами, обшитыми панелями из местного дерева. На столе лежали ночные сводки, аккуратно разложенные лейтенантом Марко: четырнадцать папок, перевязанных красной лентой, большая карта провинции с новыми пометками красным карандашом, список новых поселенцев из Калабрии и Сицилии, рапорты о налогах, о количестве зерна и кофе, собранного в районах Джимма и Каффа, доклад о состоянии дорог на Дебре-Бирхан и Дебре-Сина, список задержанных за ночь, сведения о караванах, пришедших из Дыре-Дауа, и даже маленькая записка о том, что в квартале сомалийцев замечена чёрная «Ланчия-Аурелия» с дипломатическими номерами. Витторио сел в кожаное кресло, которое скрипнуло под его весом, взял красный карандаш и начал работать. Он подписал сорок семь документов, каждый раз проверяя детали: даты, суммы, имена, чтобы не было ошибок, которые могли бы стоить жизни солдатам или денег казне. Поставил двадцать три резолюции, отказал двум дэджазмачам в отсрочке налогов, утвердил отправку конвоя с хинином в Назрет, отметил на карте двенадцать новых постов между Авашем и Моджо, прочитал и подписал приказ о повышении бдительности на трассе Аддис-Абеба — Джибути.

Он работал молча, быстро, как машина, прерываясь только чтобы отхлебнуть кофе, который Джузеппе принёс в шесть пятнадцать. Кофе был крепкий, с лёгкой горчинкой, из зёрен, доставленных вчерашним караваном из Харрара. Он пил его маленькими глотками, глядя на карту, где красные точки гарнизонов казались каплями крови на жёлтой бумаге. Он думал о том, что каждый новый пост — это ещё один кусок земли, который он должен удержать, ещё одна деревня, где местные будут смотреть на него с ненавистью, ещё один отчёт в Рим, где его будут хвалить или ругать в зависимости от настроения Дуче.

В семь тридцать он вышел на балкон. Солнце уже поднялось над горами Энтото, заливая город золотым светом. Внизу, во дворе, караул менял посты: солдаты в серо-зелёных мундирах, каски блестят, винтовки на плечо, лица чёрные от загара и пыли. Он смотрел на них и думал: сколько из них умрёт в этом году? Сколько он сам отправит на смерть ради очередной телеграммы «усилить контроль»? Он вернулся в кабинет, сел и продолжил работу.

В восемь сорок пять постучали три коротких стука — условный сигнал Марко.

Дверь открылась. Марко вошёл с серебряным подносом в одной руке и жёлтой карточкой в другой.

— Доброе утро, синьор генерал-майор. Свежесваренный кофе и тёплые круассаны только из итальянской пекарни, ещё горячие, с хрустящей корочкой. — Сказал он, глядя на Витторио, который был погружён в дела и лишь окинул его взглядом, и добавил:

— Внизу вас уже почти час ждёт Мохаммед Абдурахман ибн Юсуф аль-Хадрами, очень богатый торговец из Зейлы. Он ждал, когда вы проснётесь. Это он прибыл на чёрной «Ланчии-Аурелии» с дипломатическими номерами французского консульства в Джибути и наотрез отказывается говорить хоть слово кому-либо, кроме вас лично. Утверждает, что дело чрезвычайной важности и строжайшей секретности, поэтому требует немедленной аудиенции и не принимает никаких отговорок, даже когда я предложил подождать до завтра или хотя бы до обеда.

Витторио отхлебнул кофе и помолчал несколько секунд.

— Сколько человек сопровождения у него и что именно нашли при обыске, доложи до мельчайших подробностей, ничего не упуская, даже самые мелкие детали.

Марко, немного подумав, сказал:

— Сопровождает его только один водитель-сомалиец, который остался сидеть в машине у главных ворот и не выходит из неё. Мы обыскали гостя трижды: проверили трость от рукояти до наконечника, подкладку плаща, все складки джеллабии, феску, пояс, внутренние и наружные карманы, даже подошвы сандалий и серебряную голову газели на трости. Оружия нет, яда нет, записок нет, микрофонов нет, ничего подозрительного. Только карманные часы, носовой платок и пачка сигарет.

Витторио задумался. Местные торговцы и вожди часто добивались аудиенции у него, но каждый раз он чувствовал себя неловко, понимая, что с одной стороны он может на них хорошо заработать, а с другой — подвергался постоянному риску, что местные попытаются его устранить.

— Заведи его через боковой вход, чтобы он не бросался в глаза. Ты будешь недалеко от двери, руку держи постоянно на кобуре и прислушивайся, и при малейшем подозрительном звуке забегай и стреляй в него без предупреждения.

— Слушаюсь, синьор генерал-майор.

Вскоре дверь открылась, и вошёл сомалиец. Он был высокий, сухощавый, лет пятидесяти семи, в безупречной белой джеллабии, тёмно-синем каирском плаще и красной феске с длинной золотой кисточкой. В правой руке у него была трость из эбенового дерева с серебряной головой газели. Он поклонился и заговорил первым.

— Ассаламу алейкум, ваше превосходительство. Я искренне благодарю вас за то, что вы нашли для меня время в столь ранний час, несмотря на огромную занятость делами.

Витторио внимательно осмотрел гостя и кивнул.

— Здравствуйте. Присаживайтесь, синьор Абдурахман, и сразу переходите к делу, потому что моё время действительно ограничено, а дел становится с каждым днём всё больше.

Мохаммед сел, положил трость рядом и сложил руки на коленях.

— Я прибыл не для торговли кофе, не для просьб о снижении пошлин и не для обсуждения маршрутов караванов через Дыре-Дауа и Харэр. Я являюсь лишь скромным посредником людей, которые в настоящий момент находятся в Найроби, Адене и Каире. Эти люди желают провести встречу исключительно с вами, генерал-майор Витторио ди Санголетто, и только с вами лично, без маршала ди Монтальто, без офицеров штаба, без представителей Рима, без секретарей, адъютантов, телохранителей и без каких-либо записывающих устройств. Место встречи будет сообщено позже. Время встречи — очень скоро, возможно, уже через несколько дней.

Витторио молчал. Это был неожиданный поворот. В голове крутилась одна мысль: «Кто именно его послал?» Он не торопился, решил, что пусть гость сам всё выложит.

Мохаммед продолжил, не отводя взгляда:

— Я не назову имён. Скажу лишь: это не британская разведка в привычном смысле, не французы и не абиссинские повстанцы. Это люди, у которых есть деньги, связи и власть, но нет желания лишний раз привлекать к себе внимание. Они наблюдают за вами уже давно. Знают, как вы взяли Аддис-Абебу почти без лишней крови. Знают, что держите провинцию железной рукой, но не позволяете солдатам грабить караваны. Знают, что можете принимать решения здесь, не дожидаясь телеграммы из Рима. Поэтому хотят говорить именно с вами, а не с тем, кто сидит в Палаццо Венеция.

Витторио почувствовал, как внутри всё напряглось. Он вспомнил последнюю шифровку от Чиано: «Любые контакты с англичанами, любые намёки — немедленно докладывать лично мне». Вспомнил, как в январе повесили двух офицеров за «слишком дружеские» разговоры с английским консулом в Харэре. Предположил, что его собственное досье в ОВРА уже толще телефонной книги, а Муссолини только и ждёт повода, чтобы расправиться с любым при первом же подозрении, несмотря на высокие награды и льстивые речи в Риме.

— Допустим, — сказал он спокойно. — Почему я должен поверить, что это не ловушка?

Мохаммед слегка улыбнулся.

— Потому что если это ловушка, то я теряю всё, что нажил за сорок лет. Четыре больших каравана в прошлом году — сто восемьдесят тысяч талеров серебром. Склады в Зейле, Джибути, Бербере. Два парохода под либерийским флагом. Дома в Харгейсе и Адене. Счета в «Барклайс» и «Креди Лионне». Пять жён, двадцать три ребёнка, шестьдесят семь внуков. Если я ошибаюсь — я останусь нищим. А я не люблю быть нищим, господин. Я слишком стар для этого.

Витторио прищурился.

— Тогда зачем вам вообще рисковать, если у вас так много богатств?

Мохаммед ничуть не растерялся при вопросе Витторио.

— Потому что они платят не только деньгами. Деньги у меня есть. Они платят будущим. Моим и моих детей. И они платят очень щедро. Но главное — они правы в одном: вы устали жить не так, как вы заслуживаете.

Слово «устали» ударило, как пощёчина.

Витторио почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Устал? Да, чёрт возьми. Устал от ночных телеграмм, требующих невозможного. Устал от маршала ди Монтальто, который пьёт коньяк и пишет в Рим рапорты о «полном спокойствии». Устал расстреливать своих же солдат за мародёрство. Устал притворяться, что верит в «новую римскую империю», когда вокруг только пыль, малярия и караваны с кофе, который уходит в Италию, а обратно приходят только новые приказы.

— Продолжайте, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Они предлагают не деньги. Они предлагают выбор. Настоящий выбор. Вы можете остаться здесь и через пять лет получить ещё одну медаль и, возможно, пост вице-короля — если Дуче не решит, что вы слишком самостоятельны. А можете… перейти. Не к англичанам — к тем, кто будет после них. К тем, кто уже готовится к большой войне и точно знает, кто в ней победит.

Витторио встал и подошёл к окну. Внизу караул менял посты. Солдаты в хаки, с чёрными лицами от загара и пыли. Он вдруг подумал: сколько из них умрёт в этом году? Сколько он сам отправит на смерть из-за очередной телеграммы из Рима с просьбой «усилить контроль»?

— Конкретно, — сказал он, не оборачиваясь. — Что именно они хотят от меня?

— Этого я не знаю. Знаю только, что это не предательство в привычном смысле. Это переход. На другую сторону баррикад, но не к тем, кого вы сейчас считаете врагами. К тем, кто будет править завтра.

— Вы говорите о немцах?

Мохаммед покачал головой.

— Я ничего не говорю. Я только передаю приглашение. Всё остальное вы узнаете на встрече. Лично. Без посредников.

Витторио повидал уже много встреч и слышал много загадок в своей жизни. Он и так имел много денег и дорогих подарков от вождей, имел золото за то, чтобы караваны лишний раз не досматривали, получал долю от торговцев на рынках. Его состояние росло, но он понимал, что всё это довольно зыбко и он чувствовал, что с таким человеком, как Муссолини, у Италии плохое будущее. Он хмыкнул.

— А что если я откажусь прямо сейчас?

Мохаммед будто бы ожидал этого вопроса.

— Я уеду отсюда в восемнадцать ноль-ноль, и вы никогда больше обо мне не услышите. Не думайте плохо. Никаких угроз. Никакой мести. Они не мстят за отказ — им нужны только те, кто сам делает шаг навстречу.

Витторио кивнул.

— А если я соглашусь, то что дальше?

— Тогда через несколько дней вы получите знак. И поедете один. Или с одним человеком, которому доверяете больше жизни. Но лучше один.

— Почему такое предложение эти загадочные люди делают именно сейчас?

— Потому что окно возможностей закрывается. Рим требует всё больше солдат, всё больше налогов, всё больше зерна. Скоро сюда приедет новый вице-король или новый маршал, и тогда уже будет поздно. Сейчас вы ещё можете выбирать. Потом — только исполнять приказы и находиться под всё большим присмотром со стороны вашего начальства.

Витторио вернулся к столу и сел. Он закурил.

— Сколько у меня времени?

— До заката. Если согласны — то до восемнадцати часов подайте мне знак. Если нет — оставьте всё как есть. Я уеду, и эта тема будет закрыта навсегда.

Витторио долго смотрел на него. В голове крутились мысли: что же такого могут предложить эти люди губернатору богатой провинции, в надежде на то, что он согласится. Это могла быть либо очень большая сумма денег, которую он бы никогда не заработал бы даже на такой должности, либо это была просто ловушка.

— Я подумаю, — сказал он наконец.

Мохаммед поднялся и поклонился ниже, чем в начале их встречи.

— Пусть Аллах хранит вас при любом выборе, господин. Вы тот человек, который умеет выбирать.

Дверь закрылась с мягким щелчком.

Витторио остался стоять посреди кабинета. Он подошёл к сейфу, достал пачку сигарет, закурил вторую подряд и долго смотрел в окно на пыльный город, который он держал в кулаке — и который, возможно, скоро перестанет быть его.

День тянулся медленно. Он подписывал бумаги, принимал телефонные доклады, ставил резолюции, читал рапорты, выходил на балкон, смотрел на город, курил сигарету за сигаретой, думал, сомневался, вспоминал Ливию, думал о присяге, о Дуче, о том, что империя — это не только приказы из Рима, но и решения, которые принимаются здесь, в Африке. Он думал о том, что, возможно, это его последний шанс стать не просто винтиком, а человеком, который сам выбирает свою судьбу.

В двенадцать сорок семь Марко принёс обед.

— Синьор генерал-майор, гость всё ещё сидит внизу в комнате для гостей. Он не просил ни воды, ни еды, ни сигарет. Просто сидит в кресле, закрыв глаза, и молчит, как статуя.

— Пусть сидит дальше. Я ещё не принял окончательного решения, и мне нужно время подумать.

Витторио ел молча, глядя в окно.

В три тридцать восемь он вышел на балкон. Солнце палило немилосердно.

В пять тридцать девять он снова вызвал Марко.

— Марко, слушай внимательно и выполни всё точно до секунды. Иди в сад прямо сейчас. Найди самую красивую белую розу, какая только есть в резиденции. Срежь её аккуратно ножницами, заверни в чистую белую бумагу без единого пятнышка и без надписей. Ровно в пять пятьдесят девять спустишься вниз, войдёшь в комнату для гостей, положишь розу на стол и сразу выйдешь. Не говори ему ни одного слова, даже если он обратится к тебе.

— Да, синьор генерал-майор. Всё сделаю точно в пять пятьдесят девять, как вы приказали.

Марко отдал честь и вышел.

В пять пятьдесят девять Витторио стоял у окна и смотрел, как лейтенант спускается по лестнице.

В шесть ноль-ноль зазвонил внутренний телефон.

— Синьор генерал-майор, он взял розу, широко улыбнулся и сказал: «Аллах велик и милостив ко всем, кто держит слово», поклонился мне до пола и уехал. Чёрная «Ланчия» только что выехала из главных ворот резиденции.

Витторио положил трубку. Он достал из сейфа фарфоровую розу и положил её в верхний ящик стола, закрыл на ключ и долго смотрел на закат над Аддис-Абебой. Игра началась.