В большом зале заседаний Национального исполнительного комитета лейбористской партии свет горел уже почти четыре часа. Дверь была закрыта на два оборота ключа, телефоны отключены, секретари отосланы вниз. На столе лежали горы газет за последние шесть недель, отчёты окружных организаций, карты избирательных округов, исписанные карандашами, и десятки пустых бутылок из-под «Гиннесса» и «Mackeson». Пепельницы были переполнены до краёв, а воздух был плотный от дыма «Woodbine» и «Senior Service».

За столом сидело семеро человек, которые через несколько месяцев могли стать правительством Его Величества.

В центре сидел лидер лейбористов Клемент Эттли. Он был без пиджака, в серой рубашке с закатанными рукавами, галстук его был сдвинут набок. Перед ним лежал свежий номер «Таймс» от сегодняшнего утра, развёрнутый на странице с передовицей «Кризис консервативного руководства: двадцать семь депутатов требуют отставки премьер-министра». Справа от него сидел Хью Далтон, расстегнувший жилет, с тяжёлой цепью часов, выложенной на стол. На коленях у него была папка с пометкой «Совершенно секретно — только для НИК». Слева — Герберт Моррисон, в синем костюме, но уже без галстука, воротник расстёгнут на две пуговицы. Перед ним лежали пятьдесят восемь страниц отчёта лондонской организации партии за январь—февраль текущего года. Напротив Эттли сидел Артур Гринвуд, в очках, протирающий стёкла носовым платком каждые пять минут. Рядом с ним — Стаффорд Криппс, в чёрном костюме и чёрном галстуке, как всегда похожий на строгого священника; перед ним лежал новый вариант манифеста на сорока двух страницах. По правую руку от Криппса — Эллен Уилкинсон, маленькая, рыжая, в тёмно-зелёном платье с белым воротником; перед ней лежали отчёты женских секций и кооперативов. В торце стола сидел Эрнест Бевин, самый крупный из всех, в твидовом пиджаке. Его галстук был развязан, рукава засучены до локтей, а четвёртый стакан пива был наполовину пуст.

Эттли постучал карандашом по столу и начал заседание без предисловий.

— Товарищи, мы собрались не для того, чтобы обсуждать, будут ли досрочные выборы. Они будут. Вопрос только — когда именно и с каким результатом для нас. За последние шесть недель Болдуин сделал всё, что мог, чтобы удержаться: объявил заказы на двадцать пять миллионов, ввёл тарифы на японский импорт, отправил ноту в Берлин, начал аресты организаторов январских митингов, даже встретился с королём дважды за неделю. Казалось бы — перехватил инициативу. Но мы видим обратное. Сегодня утром двадцать семь депутатов-консерваторов от промышленных округов — Йоркшира, Ланкашира, Мидлендса — подписали открытое письмо с требованием немедленной отставки премьер-министра и передачи власти «национальному правительству во главе с мистером Черчиллем». Среди подписантов — сэр Генри Кейзмент, лорд Дерби, сэр Уильям Уир-младший и ещё два десятка человек, которые ещё в декабре клялись в верности Болдуину. Это уже не раскол — это распад. Чемберлен вчера вечером был у короля без Болдуина. Иден — позавчера. Король, по информации наших друзей в Букингемском дворце, уже спрашивал лидеров оппозиции, готовы ли мы сформировать правительство в случае роспуска парламента. Мы должны быть готовы взять власть в мае—июне 1937 года с абсолютным большинством. И мы возьмём её.

Хью Далтон открыл свою папку и разложил на столе три листа, исписанных цифрами красным и синим карандашом.

— Финансовая ситуация хуже, чем кажется на первый взгляд. Заказы Болдуина на двадцать пять миллионов — это капля в море. Из них реально выплачено пока меньше восьми миллионов. Остальное — просто обещания на бумаге. Vickers в Барроу уже сократил две тысячи человек, хотя заказы только объявили. Armstrong-Whitworth в Ньюкасле работает три дня в неделю. Morris в Ковентри — четыре. В Шеффилде на заводе United Steel простаивает сорок процентов прокатных станов. Банк Англии поднял учётную ставку до пяти процентов — впервые с 1932 года. Фунт упал ещё на три четверти пенни за последние десять дней. Экспортёры кричат: японские тарифы привели к бойкоту британского угля и текстиля в Шанхае и Сингапуре. Потери уже составляют два миллиона фунтов в месяц. Банкиры из Сити приходят ко мне лично и говорят: «Если через три месяца не будет новой программы на двести—триста миллионов — мы переводим резервы в доллары и швейцарские франки». Это не угроза — это факт. Консерваторы не могут дать такую программу, потому что не могут договориться между собой. Мы можем и должны это сделать.

Герберт Моррисон положил на стол отчёт лондонской организации — пятьдесят восемь страниц, прошитых суровой ниткой.

— Лондон готов как никогда. За январь—февраль мы провели сто сорок три цеховых собрания и двести шестьдесят уличных митингов. На Ford в Дагенхэме девяносто два процента рабочих подписались под резолюцией: «Только лейбористское правительство способно обеспечить полную загрузку заводов и защитить рабочие места от японского и немецкого демпинга». На заводе de Havilland в Хатфилде профком официально заявил: любые новые военные заказы будут только после национализации предприятия. На арсенале в Вулидже, где делают пушки, восемьдесят семь процентов членов профсоюза инженеров готовы голосовать за нас, хотя в тридцать пятом году там было шестьдесят два процента за консерваторов. Даже в консервативных пригородах — Хендоне, Финчли, Уэмбли — наши ячейки докладывают: служащие, мелкие домовладельцы, ветераны войны говорят открыто: «Мы не хотим новой войны, но если она неизбежна — пусть платят те, кто нажился на прошлой, а не мы через налоги и инфляцию». У нас есть реальный шанс взять от двадцати пяти до тридцати пяти мест в Большом Лондоне — это на двадцать больше, чем в тридцать пятом году.

Эллен Уилкинсон открыла свою папку — отчёты женских секций, кооперативов и молодёжных организаций.

— Я только что вернулась из трёхнедельной поездки по северу: Джарроу, Ньюкасл, Ливерпуль, Манчестер, Лидс, Шеффилд. Женщины в очередях за пособиями, в кооперативных магазинах, на родительских собраниях в школах говорят одно и то же: «Болдуин дал мужьям работу на три месяца, а потом что? Снова идти на улицу? Снова дети будут сидеть без молока?» Наше членство среди женщин выросло с двухсот тридцати тысяч в декабре до двухсот восьмидесяти четырёх тысяч на сегодня. Мы создали триста сорок комитетов матерей в рабочих районах. Их требования простые и понятные каждому: бесплатное молоко в школах для всех детей до четырнадцати лет; строительство детских садов при каждом крупном заводе; замораживание цен на хлеб, уголь, молоко и картофель; повышение пособий по безработице до тридцати пяти шиллингов в неделю для семьи с тремя детьми. Если мы выйдем с этой программой — женский голос будет наш целиком, от Глазго до Плимута.

Стаффорд Криппс положил на стол новый вариант манифеста — сорок две страницы мелким шрифтом, отпечатанные на ротаторе в двух экземплярах.

— Я полностью переработал программу с учётом событий января—февраля. Теперь она состоит из двух чётких частей. Первая часть — «Первые сто дней лейбористского правительства»:

Вторая часть — «Пять лет к социализму»: полная национализация угля, стали, железных дорог, электроэнергетики, судостроения; введение всеобщего среднего образования до шестнадцати лет; создание Национальной службы здравоохранения; предоставление доминиона статуса Индии к 1942 году с сохранением экономических связей. Это программа, за которую проголосует и шахтёр из Дурхэма, и инженер из Ковентри, и учительница из Кройдона, и мелкий лавочник из Бристоля, который боится новой войны.

Эрнест Бевин налил себе пятый стакан пива и выпил половину одним глотком.

— Стаффорд, всё правильно написано, но давайте скажем людям прямо и по-рабочему, без красивых слов. Мы берём власть, чтобы больше никогда ни один ребёнок в этой стране не ложился спать голодным. Мы берём власть, чтобы больше ни один квалифицированный токарь в Ковентри, ни один сварщик в Глазго, ни один докер в Ливерпуле не стоял в очереди за пособием в пятнадцать шиллингов. Мы берём власть, чтобы танки, самолёты, пушки и линкоры строились в Бирмингеме, Ньюкасле и на Клайде, а не в Эссене, Йокогаме или Турине. И мы берём власть, чтобы остановить войну не уступками фашистам, а силой объединённого рабочего класса всей Европы. Я вчера говорил по телефону с товарищем Жуо из французской CGT и с представителем немецких подпольных профсоюзов в Рурской области — они готовы к совместным действиям. Если мы победим в мае—июне — через год у нас будет антифашистский рабочий блок. И тогда Геринг, Муссолини и прочие десять раз подумают, прежде чем двинуться дальше.

Артур Гринвуд снял очки и протёр их платком.

— Нельзя забывать и о Шотландии. Там ситуация особая. В Глазго вчера двадцать тысяч вышли на улицу под лозунгами «Свободу арестованным товарищам!» и «Работу через национализацию!». Вчерашние аресты Болдуина сыграли нам на руку. В Шотландии у нас уже двадцать пять надёжных округов из семидесяти одного. Если мы добавим конкретные обещания — такие как национализация верфей Клайда в течение первого года, строительство пятидесяти тысяч домов в Глазго и Эдинбурге, повышение пенсий шахтёрам-инвалидам до сорока шиллингов в неделю — мы возьмём тридцать два—тридцать три места. Это даст нам дополнительно семь—восемь мандатов по сравнению с тридцать пятым годом.

Эттли встал и подошёл к большой карте избирательных округов на стене. Он взял красный карандаш и начал ставить галочки.

— Давайте посчитаем точно. В тридцать пятом году у нас было сто пятьдесят четыре места. Сейчас, по самым осторожным подсчётам окружных агентов на 10 февраля: Северо-восток — сорок два места из сорока восьми; Йоркшир и Хамбер — тридцать восемь из пятидесяти шести; Северо-запад — пятьдесят один из семидесяти трёх; Уэльс — двадцать три из тридцати пяти; Шотландия — тридцать два из семидесяти одного; Мидлендс — сорок четыре из семидесяти двух; Лондон и юго-восток — пятьдесят одно из ста шестидесяти восьми; Юго-запад и Восточная Англия — девять из восьмидесяти двух.

И это минимум. По среднему варианту я ожидаю триста девяносто — триста девяносто пять мест при явке семьдесят пять процентов. Даже если либералы и независимые оттянут часть голосов — у нас будет от трёхсот двадцати до трёхсот сорока мандатов. Это абсолютное большинство с запасом в пятьдесят—шестьдесят голосов. Впервые в истории в стране будет лейбористское правительство, которое сможет проводить свою программу без оглядки на лордов и корону.

Далтон добавил, перелистывая свои листы:

— Деньги есть. За январь—февраль кооперативное движение перечислило триста восемнадцать тысяч фунтов. Профсоюз транспортников и грузчиков — двести пятьдесят тысяч. Шахтёры — сто восемьдесят тысяч. Инженеры — сто сорок тысяч. Итого — восемьсот восемьдесят восемь тысяч фунтов наличными на избирательную кампанию. Это больше, чем у консерваторов было в тридцать пятом году. Мы сможем напечатать миллион листовок, провести сотни митингов с громкоговорителями, оплатить рекламу в «Дейли Геральд» и «Ньюс Кроникл» на первых полосах каждый день в течение шести недель.

Моррисон поднял руку:

— И ещё один тактический момент. Черчилль. Он сейчас главный враг Болдуина, но может стать нашим главным врагом на выборах. Предлагаю сделать ему публичное предложение: пост министра обороны в правительстве национального спасения при условии полной поддержки нашей экономической и социальной программы. Он, конечно, откажется — но отказ будет зафиксирован в «Таймс» и «Геральд». Тогда мы скажем народу: «Даже мистер Черчилль понимает, что без социализма Британию не спасти — но он предпочитает остаться с лордами и банкирами». Это отобьёт у него часть рабочих сторонников в промышленных округах.

Бевин рассмеялся:

— Черчилль в лейбористском правительстве? Это будет зрелище покруче коронации! Но идея отличная. Пусть откажется публично — и мы повесим эту новость на каждом столбе от Джон-о’Гронтс до Лендс-Энда.

Эттли вернулся к столу и подвёл окончательный итог:

— Решено единогласно. Завтра в десять утра я созываю парламентскую фракцию и объявляю о создании Центрального избирательного комитета. Состав: Далтон — финансы и экономическая программа; Моррисон — организация кампании в Лондоне и на юго-востоке; Бевин — работа с профсоюзами и промышленным севером; Криппс — юридическая защита, манифест и национализация; Уилкинсон — женские организации, образование и здравоохранение; Гринвуд — Шотландия и внешняя политика. Я лично отвечаю за общую координацию и выступления. Манифест в нынешнем виде утверждаем. Основной лозунг кампании — три слова: «Работа. Мир. Социализм». С завтрашнего дня начинаем печатать плакаты, листовки, готовим радиовыступления. Через две недели собираем двадцатитысячный митинг в Альберт-холле. Через три недели манифест должен быть в каждом доме. Мы идём на выборы не как оппозиция. Мы идём как будущее правительство Великобритании на долгие годы.

Все встали. В 23:14 15 февраля 1937 года в Транспорт-хаусе было принято решение, которое через несколько месяцев должно было изменить ход британской истории.

* * *

Чартвелл, Кент, 15 февраля 1937 года, 23:11

Дождь со снегом хлестал по высоким окнам библиотеки, но внутри было тепло и тихо: два камина горели одновременно — большой в гостиной и маленький, но очень жаркий, в библиотеке. Дубовые панели стен отражали золотистые отблески пламени. На длинном столе у окна стояли серебряные канделябры с половинными свечами, но их не зажигали — достаточно было огня и двух настольных ламп с зелёными абажурами. Пахло старыми книгами, сигарным дымом и едва уловимо — лаком для мебели, которым накануне натирали лестницу.

Вдоль стен тянулись шкафы до потолка: внизу — толстые тома «Парламентских дебатов» Хэнсарда, выше — собрания сочинений Гиббона, Маколея, Карлейля в кожаных переплётах с золотым тиснением. На отдельной полке — все одиннадцать томов «Мальборо: его жизнь и время», написанные самим хозяином. На подставке — огромный глобус 1911 года: на нём ещё существовала Австро-Венгрия, Российская империя доходила до Тихого океана, а Африка была сплошь розовой. Рядом — бронзовая модель линкора «Dreadnought», подарок адмирала Фишера. На письменном столе были стопки писем, чернильница с серебряной крышкой в виде льва, две телефонные трубки (одна чёрная, одна кремовая), пачка «Players Navy Cut», коробка спичек с гербом палаты общин и пепельница из снаряда 18-дюймового орудия «Furious».

Черчилль сидел в глубоком кресле из красной кожи, ноги в тёплых шерстяных носках он держал ближе к камину. На нём был старый бордовый халат с шёлковым поясом, под которым виднелся воротник пижамы в синюю полоску. В правой руке у него была недокуренная сигара «Romeo y Julieta № 2», а в левой — бокал с остатками виски. Перед ним на низком столике лежала раскрытая папка, в которой были двадцать семь подписей под письмом с требованием отставки Болдуина.

Дверь библиотеки открылась без стука. Вошёл дворецкий Кроушоу в тёмном халате и мягких туфлях.

— Прошу прощения, сэр. Мистер Бернард Барух только что подъехал. Машина стоит у главного входа. Прикажете провести сюда или в гостиную?

Черчилль поднял голову, отложил сигару в пепельницу.

— Сюда, Кроушоу. И принеси чистый бокал, лёд и вторую бутылку «Black Label». Ту, что 12-летняя, из погреба № 3. И ещё одну коробку сигар. И скажи кухарке — если она не спит — пусть приготовит сэндвичи с ростбифом и горчицей. Мы можем проговорить до утра.

Кроушоу кивнул и исчез. Через три минуты дверь снова открылась, и вошёл Барух.

Он был в длинном тёмно-синем пальто с каракулевым воротником, мокром от осадков. Шляпу-котелок он держал в руке, с неё капало на ковёр. За ним шофёр внёс два чемодана: один большой, кожаный, другой маленький, металлический, с американскими таможенными пломбами. Барух махнул шофёру — тот поставил чемоданы у стены и вышел.

— Уинстон, старый разбойник! Ты всё ещё не спишь в полночь, как и тридцать лет назад, — громко сказал Барух, снимая пальто и бросая его на спинку кресла. — Я думал, англичане после десяти вечера уже пьют только молоко с печеньем.

Черчилль поднялся, подошёл, и они крепко обнялись. Потом отстранились и посмотрели друг на друга.

— Ты выглядишь так, будто только что сошёл с обложки «Fortune», а я — как старый медведь из своей берлоги, — проворчал Черчилль, указывая гостю на второе кресло у камина. — Садись. Кроушоу сейчас принесёт всё необходимое. Как дорога? Я слышал, на трассе под Тонбриджем завалы.

Барух сел, вытянул длинные ноги к огню и потёр ладони.

— Дорога отвратительная. Снег с дождём, видимость двадцать ярдов, мой шофёр два раза чуть не улетел в кювет. Но мы доехали. Потому что дело не ждёт ни дня. Я вылетел из Нью-Йорка позавчера, был в Париже вчера, сегодня утром — в посольстве на Гросвенор-сквер, а теперь вот здесь. И завтра в восемь утра я снова должен быть в Лондоне, а послезавтра — в Лиссабоне, потом домой. Так что слушай внимательно, потому что я скажу всё один раз и больше повторять не буду.

Кроушоу вошёл бесшумно, поставил на столик поднос: бутылку, два чистых бокала, ведёрко со льдом, серебряное блюдо с сэндвичами, горчицу в маленькой фарфоровой баночке, ещё одну коробку сигар. Поклонился и вышел.

Черчилль сам налил ему — щедро, почти до половины бокала.

— Пей. Это тебя согреет. А теперь говори. Что привело тебя через океан ко мне в такую погоду?

Барух взял бокал, отпил и одобрительно кивнул.

— Франклин Рузвельт передаёт тебе личный привет и говорит следующее, я цитирую дословно: «Передайте мистеру Черчиллю, что если бы я мог выбрать одного человека в Европе, которому я доверил бы судьбу западной цивилизации, это был бы он, и только он». Конец цитаты. Он читает все твои речи, Уинстон. Каждую. Он подчёркивает их красным карандашом. Он знает, что ты сказал 5 октября 1936 года в палате общин: «Если мы не начнём перевооружаться сейчас, мы будем вынуждены делать это позже под бомбами». Он знает, что ты был прав всегда — и в 1933-м, и в 1935-м, и когда предупреждал о Рейнской зоне.

Черчилль молча курил, глядя в огонь.

Барух продолжал:

— Мы знаем, что происходит в твоей партии. Двадцать семь подписей — это уже не бунт, это приговор Болдуину. Через две-три недели, максимум месяц, он уйдёт. Король позовёт сначала Чемберлена, но он не удержится — у него нет большинства. Потом позовёт тебя. И мы хотим, чтобы ты вошёл в Даунинг-стрит, 10 полностью готовым. Поэтому мы предлагаем тебе пакет поддержки, какого не было ни у одного британского премьера за всю историю.

Он открыл маленький металлический чемоданчик, достал толстую папку в тёмно-синей коже с золотым американским орлом.

— Слушай и запоминай. Первое. С момента твоего вступления в должность мы открываем тебе неофициальную кредитную линию на один миллиард долларов — да, ты не ослышался, миллиард — под полтора процента годовых на двадцать лет. Деньги пойдут через канадские банки и через мой личный фонд, чтобы Конгресс не мог их заблокировать. Эти деньги пойдут исключительно на перевооружение: авиация, радары, флот, танки.

Второе. Мы начинаем поставки уже с января 1938 года. Пятьсот тяжёлых бомбардировщиков «B-17» прямо с заводов «Boeing». Сто пятьдесят эсминцев нового типа мы построим для вас на американских верфях — под британским флагом, но с американскими экипажами до передачи. Станки — сколько попросишь. Мы уже договорились с «DuPont», «General Motors», «Westinghouse».

Третье. Пресса. С марта этого года вся крупная американская пресса будет писать о тебе как о единственном человеке, способном остановить Геринга. «New York Times», «Chicago Tribune», «Washington Post», сеть Херста — все. У нас уже готовы редакционные статьи на полгода вперёд. В Англии мы поможем Бивербруку, Ротермиру и Кэмроузу. Через три месяца ты не узнаешь себя в газетах — тебя будут называть «последним львом Британии».

Четвёртое. Когда придёт война — а она придёт, и ты это знаешь лучше меня, — мы будем рядом. Сначала — «наличные и перевозки», потом — всё остальное. Но только при одном условии: у власти должен быть ты, а не кто-то, кто снова начнёт торговаться с немцами за Чехословакию или Польшу.

Пятое. Личная гарантия президента: если Британия падёт — что маловероятно при тебе, — твоя семья, твои архивы, твои картины — всё будет вывезено в Канаду или в Штаты в течение сорока восьми часов. У нас уже есть план.

Барух закрыл папку и откинулся в кресле.

— Всё, что нужно от тебя — твоё слово. И подпись вот здесь, на этом листе. Это не договор, это письмо для меня лично. Оно останется у меня в сейфе в Нью-Йорке, и никто, кроме нас двоих и президента, его не увидит.

Черчилль долго молчал. Потом встал, подошёл к окну, раздвинул тяжёлые шторы. За стеклом была сплошная белая мгла, дождь превратился в снег, и только верхушки деревьев были видны в свете фонаря.

— Бернард, ты знаешь, что я никогда не был американофилом в том смысле, в каком это слово понимают в моей партии. Я не люблю ваш «Новый курс», я не люблю ваши профсоюзы, я не люблю многие ваши методы. Но я люблю Британию. И я ненавижу Геринга больше, чем кто-либо. Поэтому я скажу тебе прямо: я согласен на всё, что ты предложил. Но при одном условии — и это условие жёсткое.

Барух поднял бровь.

— Говори.

— Никаких публичных обязательств до того, как я стану премьером. Никаких писем в газеты, никаких фотографий с американским послом, никаких намёков. Я войду в Даунинг-стрит как британский премьер, избранный британским парламентом, а не как человек Вашингтона. Когда я буду у власти — тогда мы будем говорить открыто. До того — всё остаётся между нами.

Барух улыбнулся.

— Уинстон, я знал, что ты это скажешь. Именно поэтому мы и выбрали тебя, а не кого-то другого. Согласны. Всё будет так, как ты хочешь.

Он достал из папки один лист — это была плотная кремовая бумага с водяными знаками Белого дома. На нём было всего четыре строки, напечатанные на машинке. Черчилль взял свою любимую авторучку «Onoto», подарок Клементины к пятидесятилетию, и подписал размашисто, с росчерком.

Потом протянул ручку Баруху. Тот подписал рядом.

Они чокнулись бокалами.

— За Британскую империю, — сказал Черчилль.

— За то, чтобы она пережила любую войну и осталась империей, — ответил Барух.

Они пили, ели сэндвичи, курили сигары и говорили до половины пятого утра. Обо всём: о том, как Барух в 1918-м уговаривал Вильсона не подписывать Версальский договор в таком виде; о том, как Черчилль в 1931-м предупреждал о золотом стандарте; о том, что будет, если к власти придут лейбористы.

— Они не придут, — твёрдо сказал Барух в начале пятого. — У нас есть способы. Если понадобится — мы устроим финансовый кризис в Сити за неделю до выборов. Если понадобится — купим половину палаты лордов. Но главное — ты будешь готов.

Черчилль только кивнул. Он уже знал, что всё решено.

В 4:47 утра Барух поднялся и надел пальто. У двери они обнялись в последний раз.

— До встречи на Даунинг-стрит, премьер-министр, — тихо сказал Барух.

— До встречи, старый друг, — ответил Черчилль.

Машина уехала в предрассветной мгле. Черчилль вернулся в библиотеку, налил себе последний бокал, сел у догорающего камина и смотрел на угли до тех пор, пока первые лучи солнца не пробились сквозь шторы.