Берлин, 23 января 1937 года.

07:27 утра. Чёрный «Мерседес-Бенц» остановился у ворот Абвера. Ханс фон Зейдлиц вышел из машины, которая теперь была ему положена как полковнику и начальнику отдела. Кивнул шофёру, отдал честь часовым и быстрым шагом прошёл через внутренний двор, где дворники уже час скребли лёд с дорожек, оставляя длинные белые борозды.

Он поднялся по широкой мраморной лестнице на третий этаж, открыл тяжёлую дубовую дверь кабинета и сразу включил настольную лампу с зелёным абажуром. Комната ещё не прогрелась, на окнах были узоры инея. Ханс снял шинель, аккуратно повесил её на вешалку и подошёл к сейфу за большой картой Чехословакии.

Ночная почта лежала аккуратной стопкой: восемь толстых папок с красной диагональной полосой «Совершенно секретно — только лично полковнику фон Зейдлицу». Он сел, развязал тесёмки первой.

Папка № 1 — агент «Лотта», Карлсбад, 22 января 23:47: «В 21:15 оберфюрер СС Карл Герман Франк прибыл в Карлсбад на личном Ю-52 (борт D-AFRK). В 21:37 встретился с Конрадом Генлейном в отеле „Империал“, люкс 312. Разговор длился 3 часа 12 минут. После ухода Франка Генлейн сказал Карлу Хенке дословно: „15 марта — окончательная дата. Рейхсканцлер дал личное слово. До таяния снегов всё должно быть завершено. После этого — никаких препятствий ни от чехов, ни от французов, ни от англичан“».

Папка № 2 — «Фердинанд», Прага, 23 января 04:30: «В 04:15 генерал Ян Сыровы подписал приказ № 121/37 о немедленном переводе 7-й и 11-й пехотных дивизий в районы Либерец и Чешска-Липа, а также усилении гарнизонов в укрепрайонах Наход, Яромерж, Трютнов и Крконоше. В 22:40 22 января французский военный атташе полковник Дюпон в разговоре с генералом Людвиком Крейчи заявил дословно: „Если германское вмешательство ограничится судето-немецкими районами, Франция не считает себя обязанной вмешиваться военным путём. Союзнические обязательства распространяются только на случай прямого вторжения на всю территорию республики“».

Папка № 3 — «Байер», Мюнхен, 23 января 02:11: «Франк вернулся из Берлина спецрейсом в 01:47. Встреча с рейхсканцлером Герингом в резиденции на Лейпцигерштрассе, 8а, длилась с 19:30 до 22:42. После выхода Франк сказал штурмбаннфюреру Альфреду Науйоксу: „Всё решено окончательно. 15 марта начинаем. Рейхсканцлер лично гарантировал полную поддержку люфтваффе, СС, партийных органов и рейхсвера. Главное — успеть до распутицы, чтобы дороги были твёрдыми и техника могла пройти без проблем“».

Папка № 4 — резидент в Вене: «За период 16–22 января через станцию Гмюнд–Нойнкирхен прошло 138 грузовиков с маркировкой „сельскохозяйственные машины“, „запчасти для ткацких станков“ и „оборудование для пивоварен“. Все машины следовали в направлении Карлсбад, Эгер, Либерец, Аш. Сопровождение — эсэсовцы в штатском».

Папка № 5 — из Дрездена: 42 новых аэрофотоснимка укреплений в районе Аша, Фридланта и Распенавы, сделанные ночью 21–22 января самолётом Хе-70.

Папка № 6 — из Катовице: список 27 польских офицеров, готовых к сотрудничеству в случае конфликта.

Папка № 7 — из Брно: сообщение о том, что начальник местного укрепрайона генерал Гусак вчера вечером получил приказ из Праги «привести все объекты в полную боевую готовность к 1 марта».

Папка № 8 — личная записка от адмирала Канариса, написанная синим карандашом: «Зейдлиц! К 1 марта 1937 полный комплект материалов по Судетам (досье на всех лидеров СДП, карты всех укреплений, аэрофотосъёмка, списки лояльных и нелояльных чиновников, планы железных дорог и аэродромов) — лично мне на стол. Это прямой приказ рейхсканцлера. Никаких отговорок. Канарис».

Ханс отложил папки, встал, подошёл к огромной карте Чехословакии, занимавшей всю стену от пола до потолка. Красным карандашом он обвёл весь судетский регион сплошной жирной линией, поставил дату «15.03.1937» и провёл толстые стрелки: от Мюнхена к Карлсбаду, от Вены к Гмюнду, от Берлина к Праге с вопросительным знаком. Потом ещё одну — от Катовице к Тешину. Всё сходилось идеально. Рейхсканцлер Геринг не будет ждать больше ни дня. Весной Судеты будут оторваны любым способом, но без большой войны. Чехи их не удержат. Французы уже отступили. Англичане молчат. Москва должна узнать об этом немедленно — за 51 день до начала.

Он вернулся к столу, достал из сейфа чистый конверт без маркировки, вложил туда фотокопии всех восьми документов и девятый лист — записку:

«Судеты — 15 марта 1937. Координатор — оберфюрер СС Карл Герман Франк. Лично согласовано рейхсканцлером Герингом 22 января в Берлине (встреча 19:30–22:42). Чехи переводят дивизии и приводят укрепрайоны в полную готовность, но французы официально отказались от вмешательства (прямая цитата Дюпона). Англичане молчат. Срочно подтвердите получение по каналу „Рига–Стокгольм–Москва“. С. Д. — 23.01.37».

Запечатал конверт тройным сургучом. Затем вложил конверт в обычную служебную папку «Поставки пива и солода из Пльзеня и Будвайзера в рейх — январь–февраль 1937 гг.».

Следующие двенадцать с половиной часов прошли в сплошном ритме работы:

08:00–10:00 — большое совещание у адмирала Канариса с руководителями всех восточных отделов. Канарис был мрачен: «Господа, Судеты — приоритет номер один для рейха. Рейхсканцлер требует результатов к марту. Кто не справится — уйдёт из Абвера».

10:00–12:15 — личный разбор новых аэрофотоснимков с майором люфтваффе фон Либенфельсом и двумя специалистами по фортификации. Они вместе наносили на карту новые объекты, уточняли координаты.

12:15–13:00 — приём курьера из Катовице с плёнками и устным докладом о настроениях в польском генштабе.

13:00–13:25 — быстрый обед в офицерской столовой: картофельный суп, две сосиски, чёрный хлеб, стакан пива «Пльзеньское».

13:25–17:00 — проверка и визирование досье на 68 человек из ближайшего окружения Генлейна и Франка.

17:00–19:20 — телефонные переговоры по защищённой линии с резидентами в Праге, Вене, Варшаве, Брно и Катовице.

19:20–19:40 — финальная сверка карт укреплений, подготовка отчёта Канарису и личная проверка всех сегодняшних шифровок.

В 19:42 Ханс вышел из здания Абвера. Мороз усилился до минус двадцати. Снег валил крупными хлопьями, фонари едва пробивали белую завесу. Шофёр предложил машину, но он отказался — до кафе «Кранцлер» было ровно пятнадцать минут быстрым шагом.

Унтер-ден-Линден была почти пуста. Редкие прохожие спешили, подняв воротники. В витринах ещё стояли остатки нераспроданных рождественских украшений — деревянные щелкунчики, стеклянные шары, бутылки с ликёром «Асбах Уралт». Кафе «Кранцлер» встретило тёплым жёлтым светом больших окон, запахом жареного мяса, кофе, ванили и дорогого табака.

Швейцар в красной ливрее с золотыми галунами принял шинель и проводил к столику в глубине зала, за мраморной колонной. Полковник Хансен уже ждал его. Он встал, пожал руку крепко и улыбнулся.

— Добрый вечер, Зейдлиц! Наконец-то вырвались. Садитесь скорее. Я уже заказал глинтвейн — сегодня без него просто нельзя выжить в этом проклятом холоде.

На столе стояли две большие кружки из толстого стекла с серебряными ручками. Вино было тёмно-красное, горячее. От кружек поднимался густой ароматный пар, который сразу согревал лицо. Рядом была большая плетёная корзинка с только что выпеченными кренделями, посыпанными крупной солью и тмином, и целая батарея маленьких фарфоровых баночек: дижонская горчица, баварская сладкая горчица, обычная острая горчица из Мюнхена, хрен со сливками, тминное масло, сливочное масло из Альгёя, цветочный мёд из Шварцвальда, маринованные огурчики, маринованный красный лук и даже маленькая мисочка с маринованными грибами.

Ханс сел, обхватил кружку обеими ладонями — тепло сразу разлилось по пальцам.

— Благодарю вас, герр полковник. После сегодняшнего дня это лучшее, что можно придумать.

Официант в чёрном фраке с белой манишкой подошёл бесшумно и поставил две глубокие тарелки с горячим гуляшом по-венгерски: густое тёмно-красное мясо говядины и свинины, много лука, красной паприки, копчёного сала, картошки, томатов и болгарского перца. Сверху — большая ложка густой сметаны и веточка свежего майорана. От тарелки поднимался густой пар, пахло чесноком, копчёностью и острой паприкой.

Хансен взял ложку, зачерпнул, попробовал.

— Отлично. Как в старые времена, когда я был в Будапеште. Ну, рассказывайте всё по порядку, Зейдлиц. Я знаю, что Франк вернулся из Берлина. Что он привёз? И не надо ходить вокруг да около — я видел, как вы сегодня весь день не выходили из кабинета.

Ханс понизил голос до шёпота:

— Привёз окончательную дату, герр полковник. 15 марта 1937 года.

Хансен медленно отложил ложку и посмотрел прямо в глаза Хансу.

— Пятнадцатое марта… То есть у нас меньше двух месяцев на всё. Я слышал похожие слухи от человека из резиденции, но думал, что это апрель или май. Значит, рейхсканцлер торопится намного сильнее, чем мы предполагали.

— Намного, — подтвердил Ханс. — Он хочет, чтобы к майским праздникам Судеты уже были частью рейха, а к партийному съезду в сентябре это воспринималось как само собой разумеющееся событие. Без большой войны, конечно. Давление, ультиматумы, а потом «народное волеизъявление» под контролем отрядов Генлейна и СС.

— А реакция чехов?

— Сегодня ночью, в 04:15, генерал Сыровы подписал приказ № 121/37 о переводе ещё двух дивизий — 7-й и 11-й — в районы Либерец и Чешска-Липа, а также усилении всех гарнизонов в укрепрайонах. Это паника, герр полковник. Они понимают, что если дело ограничится Судетами — никто не вмешается.

— Французы?

— Полный отказ. Дюпон прямо сказал Крейчи: «Если германское вмешательство ограничится судето-немецкими районами, Франция не считает себя обязанной вмешиваться военным путём». Это уже не намёк, это официальный отказ от войны.

— Англичане?

— Болдуин на прошлой неделе в палате общин снова говорил о «мире в наше время». Лорд Галифакс в ноябре, когда был в Берлине, прямо сказал рейхсканцлеру за ужином: «Великобритания понимает ваши исторические претензии к Судетам и не видит причин вмешиваться». Они не просто закрывают глаза, герр полковник. Они подмигивают и отворачиваются.

Официант унёс пустые тарелки и принёс следующее блюдо: две огромные овальные тарелки с жареной уткой по-берлински. Кожа была золотистая, хрустящая, словно покрытая тонким слоем карамели, мясо сочное, с ароматом розмарина, чеснока, можжевельника и лёгким дымком от копчения. Рядом — тушёная красная капуста с яблоками, красным вином, гвоздикой и корицей, большие картофельные клёцки ручной лепки, густой соус из клюквы и красного вина, яблочное пюре, брусничное варенье и ломтики лимона.

Хансен отрезал кусок утиной грудки, положил на язык и прожевал всё очень медленно.

— Превосходно… Теперь самое неприятное, Зейдлиц. Канарис был у рейхсканцлера вчера утром. Разговор длился час пятьдесят восемь минут. Адмирал вышел оттуда белее мела. Я спросил, в чём дело. Он только махнул рукой и сказал: «Геринг думает о реорганизации». Думает, Зейдлиц. О полной замене руководства Абвера. Есть кандидаты из люфтваффе — генерал-лейтенант Штудент, начальник парашютных войск, или даже сам Ешоннек. Есть ещё молокосос Шелленберг, уже четвёртый день ходит по коридорам, здоровается со всеми, будто уже хозяин. Пока Канарис держится, но ситуация висит на волоске. Каждый день может прийти приказ.

Ханс замер с вилкой в руке.

— В разгар операции по Судетам?

— Именно в разгар. Рейхсканцлер любит перестановки, когда всё идёт слишком гладко. Любит, чтобы все бегали и боялись. Поэтому нам нужно быть безупречными. Особенно вам, Зейдлиц. Ваш сектор сейчас на острие. Судеты — это личный проект Геринга. Он сам придумал всю схему, сам выбрал Франка координатором, сам утвердил каждый пункт бюджета и каждый день звонит Канарису с вопросами. Если мы дадим идеальный результат — полные досье, точные карты, без единого промаха — нас не тронут. Если будет хоть одна ошибка, хоть один провал — нас сметут в один день. Новые люди уже появляются в коридорах. Вчера я видел «уборщицу», которая полчаса протирала один и тот же участок пола напротив вашего кабинета. Сегодня в фотолаборатории появился новый лаборант с рекомендацией от люфтваффе. А в шифровальном отделе сменили трёх девушек — теперь там работают новые, с партийными значками и подозрительно внимательными глазами.

Ханс медленно кивнул, отрезая себе кусок утки.

— Понимаю. Мы работаем круглые сутки. Досье на Генлейна и его ближайшее окружение — сто девяносто два человека — будет готово к 12 февраля. Карты всех четырёхсот пятнадцати чехословацких укреплений в Судетах — с точными координатами, схемами, гарнизонами, запасами боеприпасов — к 1 марта. Я лично проверяю каждую фотографию, каждую схему, каждую подпись.

— Хорошо, — сказал Хансен, вытирая губы салфеткой. — Очень хорошо. И ещё одно, строго между нами. После Судет очередь Польши. Рейхсканцлер уже говорил с Кейтелем, Йодлем и Риббентропом о коридоре к Восточной Пруссии и о Данциге. Он сказал дословно: «После Судет поляки будут следующими. Они сами отдадут всё, что мы захотим, лишь бы не повторилась судьба чехов». Это не просто планы, Зейдлиц. Это уже следующая стадия. Так что готовьтесь заранее. Работы у вас будет больше, чем у всех остальных вместе взятых.

Ханс отложил вилку. Утка была съедена полностью, на тарелке остались только косточки и немного соуса.

— Я готов. Мои люди тоже. Мы уже усиливаем группы в Катовице, Кракове, Познани, Варшаве, Тешине. Есть новые источники в польском генштабе, в Бюро шифров, в министерстве иностранных дел. Один капитан из второго отдела генштаба уже довольно долго передаёт нам копии всех приказов. В Данциге наш человек работает в сенате. Ещё завербован начальник железнодорожной станции в Быдгоще.

Официант принёс десерт: два огромных куска чёрного торта — шоколадные коржи, пропитанные вишнёвым ликёром «Киршвассер», толстая прослойка взбитых сливок и кислой вишни из Шварцвальда, сверху — тёмная шоколадная глазурь, свежая стружка и целые вишни в сахаре. Рядом — большое блюдо с маленькими пирожными: миндальными макрон всех цветов радуги, эклерами с ванильным, шоколадным и кофейным кремом, шоколадными трюфелями, посыпанными какао и кокосовой стружкой. И ещё — две чашечки густого горячего шоколада со взбитыми сливками и ликёром «Мария Бриза», и два больших бокала коньяка «Хеннесси XO» в подогретых бокалах.

Они ели десерт медленно, смакуя каждый кусок. Потом взяли по эклеру, потом по трюфелю, потом по макрон. Пили горячий шоколад, потом коньяк. Разговор продолжался ещё почти два часа — о новых шифрах, которые ввели в декабре, о том, как перехватывают радиопередачи польской разведки, о том, что в Вене открылся новый канал через швейцарскую фирму «Орелик», о том, что в Праге арестовали двух наших людей, но они ничего важного не знали и уже отпущены, о том, что в Катовице удалось завербовать адъютанта коменданта корпуса, что в Кракове наш человек уже пять месяцев работает в архиве генштаба и фотографирует всё подряд, о том, что в Варшаве внедрили секретаршу в посольство Франции, а также о том, что рейхсканцлер лично утвердил бюджет на операцию в размере 42 миллионов марок, о том, что люфтваффе уже готовит аэродромы в Баварии и Силезии.

В 23:07 Хансен посмотрел на карманные часы.

— Пора. Завтра у меня встреча в резиденции рейхсканцлера в восемь утра. А вы, Зейдлиц, отдыхайте. Хотя знаю, что вы и завтра будете в кабинете с рассветом.

Они встали, надели шинели. Хансен заплатил за обоих, оставив щедрые чаевые. На улице снег валил стеной, фонари светили тускло сквозь белую завесу.

— До связи, Зейдлиц.

— До связи, герр полковник.

Они пожали руки и разошлись в разные стороны. Дома он разделся, выпил стакан чая и лёг. За окном продолжал падать снег, покрывая Берлин толстым белым покрывалом. А в голове Ханса уже выстраивался завтрашний день: в восемь — в кабинет, в девять — совещание у Канариса, в десять тридцать — последний просмотр документов. И потом — обратно к картам, донесениям, шифровкам.

Он знал: впереди его ждёт множество трудностей, но он их все преодолеет.