«Сюрприз» на самом деле был простенький. Когда пацаны умылись, ополоснулись и чуть пришли в себя после пробежки, я решил, что на одной правильной речи далеко не уедешь. Теория хороша, когда у неё быстро появляется практика. Иначе она у пацанов в одно ухо влетает, в другое вылетает, а в середине не задерживается вообще.

Я дождался, пока все снова соберутся в спальне, оглядел знакомые рожи и спокойно сказал:

— А теперь, пацаны, карманы, тумбочки, матрасы выворачиваем. Всё, что прячете по части вредных привычек, тащим сюда. На стол.

Тишина легла такая, будто я не про окурки сказал, а про расстрел. Пацаны начали смотреть в пол или на автомате проверять глазами свою койку. По этим быстрым взглядам и тому, как у некоторых лица сразу стали деревянными, я без всякой магии увидел, кто напрягся сильнее, чем должен был.

— Чего? — подал голос кто-то из задних, решив, видимо, сыграть под дурака.

— Того, — ответил я. — Всё на стол тащим. Всё, что ныкаете. Окурки, сигареты, спички, зажигалки, жвачки с дрянью, что угодно. Сейчас сами по-хорошему.

Я специально сказал именно так. Мне нужен был не тупой шмон ради шмона, а другое: чтобы они сами поняли, что старый порядок кончается и что в новом у них сначала спрашивают по-человечески. Добровольно. Без ломания через колено с первой секунды.

Пацаны зашевелились. Чуда, конечно, не произошло, и сразу к нычкам никто не побежал. Сначала началась обычная возня: переглянулись, отвели глаза, кто-то фыркнул и попытался стоять с видом «а у меня ничего нет».

Но долго этот театр не продержался.

Первым подошёл Сопля. Достал из кармана два смятых окурка, кусочек спичечного коробка и положил на стол так осторожно, будто выкладывал туда собственное сердце.

Следом, кряхтя и морщась, подтянулся Фантик. У него нашлись уже не два, а целая маленькая жменька: окурки, мятая пачка из-под сигарет, в которой он, видимо, держал особо ценные огрызки, и одна почти целая сигарета. Положил, отвёл взгляд и отошёл, явно внутренне матерясь.

Очкарик подошёл третьим. Снял очки, зачем-то протёр их об майку, потом засунул руку под матрас и достал свёрнутую бумажку. Внутри оказались три аккуратно завёрнутых бычка и коробок с несколькими спичками.

— Вот, — буркнул он, не глядя на меня.

— Вот и молодец, — сказал я.

Постепенно на столе начала расти кучка. Жалкая с виду, но для нашего детдомовского мира вполне себе серьёзная. Окурки — длиннее, короче, с фильтром и без, чьи-то самокрутные обрезки, отсыревшие спички, пара пустых пачек, в которых держали остатки табака, которые потом можно было заворачивать в листы. Я посмотрел на эту кучку и с трудом подавил улыбку.

Со стороны, для нормального человека, это был бы мусор. Хлам. Но я-то прекрасно знал цену этому «ничто». Для детдомовских пацанов девяностых такие вот бычки стоили очень многого. Некоторые специально вылезали за забор, шлялись по подъездам, по лавкам у домов, по остановкам, шарили под ногами и собирали чужие окурки, чтобы потом втихаря докуривать.

Развлечений тогда у молодёжи и так было негусто, а у нас в детдоме — и подавно. Для многих это было не просто баловство, а почти единственный способ почувствовать себя «как взрослые», те, кто что-то может себе позволить.

И именно поэтому я не строил из себя дурака. Я прекрасно понимал: то, что сейчас растёт на столе, — не весь запас. Даже не половина. Так, верхушка айсберга. То, что не жалко отдать, чтобы отцепились и чем можно пожертвовать ради вида. Настоящие нычки сейчас ещё лежали там, где им и положено: под доской, в подкладке, за батареей, в подушке, в щели между стеной и спинкой кровати, в распоротом матрасе, а у самых ушлых — и не в одной точке.

Но мне и не нужен был весь улов с первого движения. Мне нужно было посмотреть, кто как отдаёт. Кто отдаёт честно и сейчас положил всё, что имел. А кто просто кинул на стол пару бычков для отвода глаз и надеется, что сойдёт.

Особенно порадовал Клёпа. Он подошёл не сразу, но когда подошёл, то без своей обычной крысиной осторожности. Сначала вывалил из карманов пару окурков и коробок. Потом полез под матрас, достал ещё один свёрток. Потом, помявшись, сунул руку за спинку кровати и вынул оттуда совсем уж тайный запас — ещё несколько бычков, скрученных в бумажку, и маленький коробок, обмотанный ниткой.

Положил всё это на стол, посмотрел на меня исподлобья и буркнул:

— Всё.

Я глянул на него внимательнее и понял: не врёт. Редкий случай, но сейчас этот мелкий хитрожоп реально вывернул всё, что у него было.

— Вот это правильно, — сказал я и хлопнул его по плечу. — Учитесь, как надо, пацаны.

Клёпа аж распрямился на секунду. Для таких, как он, это тоже многое значило.

Но чем дольше я смотрел на стол, тем яснее становилось: добровольная часть у нас идёт бодро, а вот честная — уже не очень. Слишком много было вокруг спокойных морд. Многие отдали ровно столько, сколько не жалко. Ни граммом больше. Зато стояли теперь с видом «ну вот же, принесли». А у некоторых я ещё пару минут назад видел такие глаза, будто у них блок сигарет под подушкой спрятан.

Я медленно обвёл всех взглядом, давая им почувствовать, что я вижу больше, чем лежит на столе.

— Ну что, — сказал я наконец. — Я вам дал шанс решить по-хорошему.

Никто не ответил.

— И кое-кто этот шанс понял правильно, — продолжил я. — Сопля, Фантик, Очкарик поняли. Клёпа тоже понял — капитальный красавчик. А вот остальные, я смотрю, решили, что можно кинуть мне на стол вершки, а корешки по нычкам оставить.

Я ткнул пальцем в кучку окурков.

— Это не всё. Даже близко не всё. И вы это знаете не хуже меня.

Теперь уже зашевелились заметнее, но спорить вслух пока никто не решался.

— Слушайте сюда внимательно. Мне не надо отбирать у вас последнюю радость, как какой-нибудь дебил-воспитатель, который потом сам же это всё скурит в подсобке. Мне надо, чтобы в тот момент, когда сюда обратно сунется Бдительный или ещё какая дрянь, у нас в детдоме не было слабых точек, через которые сюда зайдут. Чтобы не нашлось ни одного идиота, которого можно купить за бычок, сигарету или за обещание «покуришь, если шепнёшь». Поняли?

Пацаны слушали. Даже те, кто минуту назад ещё внутренне сопротивлялся.

— Хотите травиться — это ваша личная дурь, — сказал я жёстко. — Но пока у нас война за порядок, пока сюда могут полезть снаружи и изнутри, ваши нычки — это не просто ваши нычки. Это дыры в нашей обороне.

Я выдержал короткую паузу.

— Поэтому будет так. Я хотел в добровольном порядке. Но, видимо, придётся в добровольно-принудительном.

Первым я подошёл к Лому. Именно такие обычно и нужны первыми. Лом до последнего был уверен: его-то как раз не тронут. Он сразу сделал рожу кирпичом и, даже не дожидаясь вопроса, буркнул:

— У меня ничего нет.

— Карманы выворачивай, — сказал я.

Лом остался стоять, и Копыто, почуяв момент, подошёл ближе.

— Ты, кажется, не понял.

Лом зло сунул руку в карман, вытащил смятую пачку «Примы» и швырнул её мне так, будто я нанёс ему личное оскорбление.

— На. Доволен?

Я поймал пачку, посмотрел, что внутри осталось, потом смял её в кулаке и бросил под ноги, вдавил картон в пол с сухим хрустом.

Лом вскинулся сразу, всем телом.

— Ты охренел⁈ Это моё!

— Было, — сказал я.

Я остановился посреди спальни:

— Тумбочки открыли.

Никто не шелохнулся.

Тогда я сам подошёл к первой. Рывком распахнул дверцу. Внутри нашёл мелочь: ложка, клочок газеты, нитки, какой-то мусор. Вторая была почти такая же, пустая для вида. А вот третья оказалась поинтереснее. Под свёрнутой рубахой лежал спичечный коробок, забитый окурками, припрятанный аккуратно и с любовью.

Я вынул его и поднял повыше.

— Это чьё?

Повисло молчание.

— Второй раз спрашивать не буду.

Хозяин нашёлся быстро. Макс Курилка. Я даже имени его не назвал, просто перевёл на Макса взгляд, и он сам выдохнул, зло и уже заранее обиженно:

— Моё…

Я подошёл к столу, раскрыл коробок и, не торопясь, сломал окурки все до одного. Запах пошёл сразу — прелый, горький, въевшийся.

— Да ты… — обиженно выдал Курилка и попытался схватить меня за руку.

Игорь лишь упёр ладонь ему в грудь, останавливая.

— Назад.

Я даже не смотрел на них. Поднял матрас на соседней койке. Под ним лежала очередная разодранная пачка, коробок спичек и ещё пара бычков, завёрнутых в бумажку. Всё это полетело туда же, в общую кучку.

— Слышь… Валер, ты реально всё вычищаешь? — шепнул Шкет.

— Всё, — отрезал я.

На следующей койке пошла артиллерия потяжелее. Под матрасом лежала не только табачная заначка, но и плоская бутылка — дешёвая дрянь, налитая на донышке.

Копыто первым хмыкнул:

— Ничего себе люди устроились.

Хозяин бутылки вскинулся мгновенно.

— Не тронь!

Он бросился ко мне чисто на рефлексе — вернуть своё. Я только чуть отвёл руку с бутылкой в сторону, а Копыто сделал то, что умел лучше всего: усадил пацана обратно на край койки.

— Сиди, не дёргайся.

Тот всё равно рванулся ещё раз, уже больше от бессилия.

— Это ж моё!

Я посмотрел на него, открутил крышку и, подойдя к окну, вылил всё содержимое. Запах дешёвого пойла тут же ударил в нос всей спальне — резкий, кислый.

Я же бросил пустую бутылку на пол. Она звякнула, покатилась и упёрлась в один из спичечных коробков.

— Курящий в нужный момент сдыхает первым, — сказал я. — Пьющий тупит. Мне такие не нужны.

Я на этом не остановился. Матрасы полетели дальше. Под подушкой у одного нашлись спички, у другого — свёрнутая фольга с какой-то дрянью, у третьего — целая россыпь бычков, аккуратно стянутых резинкой. Всё шло в одну кучу на столе. Шкет уже сам, без команды, подгребал найденное к середине, чтобы ничего не сыпалось на пол.

— Да тут, блин, целый магазин, — бурчал он себе под нос.

Когда куча разрослась так, что смотреть на неё стало уже противно, а обыск подошёл к концу, я решил не тянуть. Такие вещи нельзя было оставлять «на потом». Не здесь точно. Каждый второй из пацанов в этот момент ещё надеялся, что всё это просто уберут с глаз, а ночью можно будет как-нибудь вытащить обратно.

Нет. Уничтожать «добро» надо было сразу и при всех. Я открыл свою тумбочку, достал оттуда старую тряпочную сумку и швырнул её на стол.

— Собирай, — сказал я Шкету.

Шкет начал сметать в сумку пачки, коробки, бычки, фольгу, спички — всё это жалкое добро, ради которого пацаны готовы были врать, прятаться и кидаться друг на друга. Сумка быстро потяжелела и провисла в руке. Я подхватил её и кивнул на дверь:

— Пошли во двор.

Пацаны переглянулись. Кто-то уже понял, что я собираюсь делать, и от этого лица у всех стали такие кислые, будто лимон жуют.

Я вышел первым. Шкет прилип справа, будто боялся пропустить главное. Остальные потянулись за нами молча. Целая процессия, только не весёлая и не шумная — такая, будто мы не мусор несли жечь, а кого-то хоронить.

Я прошёл к дальнему краю двора, где земля была голая, вытоптанная, с чёрным старым пятном от какого-то прежнего кострища. Место для такого дела подходило идеально.

Остановился, бросил сумку на землю и развязал. Всё барахло высыпалось в кучу.

Пацаны окружили меня полукольцом. Стояли молча. Лица у всех были такие, будто и правда смотрели на похороны. Я присел на корточки, подобрал с земли сухую щепу, сунул под низ пару коробков, клочья бумаги, рваный картон от пачек. Делал всё так, будто это было обычное хозяйственное дело. Хотя по факту так и было. Просто хозяйство у нас было такое.

— И что дальше? Нам теперь святыми стать? — сухо спросил Лом.

Я поднял на него глаза.

— Нет, — покачал я головой. — Живыми. А если тебе курево дороже дела, значит, ты не в деле.

Он ничего не ответил, только отвёл взгляд.

Я чиркнул спичкой. Огонёк вспыхнул сразу — маленький, желтоватый. Я прикрыл его ладонью от ветра, дал бумаге схватиться, потом сунул пламя глубже, в самую середину.

Сперва костерок взялся нехотя. Бумага скручивалась, чернела, фольга тускло блестела в огне, а табак шипел и тлел. Потом пламя поднялось выше, схватило сухой картон, лизнуло пачки, перекинулось на завёрнутые в бумагу бычки.

Запах пошёл сразу мерзкий. Густая, вонючая смесь горелого табака, сырой бумаги, дешёвого клея и картона. Дым стлался тяжело, серо-буро, ел глаза и лип к горлу. Шкет закашлялся первым и отступил на полшага.

— Фу, блин…

Пацаны стояли и смотрели, как горит их добро. У некоторых в глазах читалась злость. Было и тупое неверие, будто сейчас всё это должно вдруг закончиться, я махну рукой и скажу, что пошутил.

Но костёр не шутил.

Он жрал всё подряд — бумага съёживалась, фильтры темнели, табак вспыхивал короткими огненными точками и исчезал.

Я стоял рядом и смотрел, как всё это догорает. Я прекрасно понимал, что именно сейчас делаю. Пацаны стояли злые, уставшие после тренировки. Лишившиеся того, за что они держались, когда внутри было паршиво. Я понимал, что срезал быстрый способ уйти от напряжения, спрятаться за дымом и пойлом, которое помогает не думать о плохом.

Но если убрать всю эту мишуру, дальше в человеке оставалось только то, что в нём было на самом деле: злость, характер, терпение, трусость, упрямство — всё без подпорок. Всё своё, настоящее, без примесей. И вот с этим уже можно работать. А с человеком, который держится на бычке, бутылке или нычке под матрасом, работать нельзя. Его слишком легко купить или запугать.

Огонь просел, ещё раз вспыхнул на каком-то последнем куске бумаги и начал оседать в чёрную вонючую труху.

Я ткнул в тлеющую кучу носком ботинка, развалил её, чтобы догорело всё до конца, и только потом сказал:

— Запомнили? Больше этого в детдоме не будет.

Никто не ответил.

Не успел костёр потухнуть, а дым от всей этой вонючей дряни рассеяться, как на крыльце появилась Зинаида Игоревна. И ведь как по часам. Будто чувствовала такие вещи за версту. Без неё в последние дни во дворе дышалось заметно легче. Не было этого вечного шороха за спиной. Я уж было думал, что больничный у неё затянется хотя бы на недельку. Но нет. Вернулась.

Она остановилась в дверях, оглядела двор — и сразу стало ясно: настроение у неё не из мирных. Сарафан сидел на ней чуть мятый, волосы были собраны наспех, но лицо уже стало привычно хозяйским. Только теперь я заметил ещё одну вещь. Под левым глазом у неё, под слоем пудры или чем она там это замазывала, всё равно проступала тень. Небольшой синяк. Тщательно прикрытый, но не до конца. Если не всматриваться — не увидишь. А если увидеть однажды, потом уже не развидишь.

— Это что ещё такое? — спросила она, глядя не на костёр, а сразу на меня.

Шкет рядом едва слышно шепнул:

— Ну всё…

— Мусор жжём, — я пожал плечами.

Она чуть сузила глаза.

— Какой ещё мусор?

Я кивнул на костёр.

— Окурки, спички, заначки. Всё, что пацаны по углам ныкают.

Зина перевела взгляд на догорающий огонь, нахмурилась.

— И кто тебе это разрешил, Демин? — спросила она.

— А мне не нужно разрешение на то, чтобы во дворе было меньше гадости.

Зина посмотрела на пацанов. Те стояли молча, с мрачными лицами.

— Ты, значит, теперь здесь порядок устанавливаешь? — произнесла Зина.

— А тут без порядка что-то хорошее было? — спросил я.

— Ты слишком много на себя берёшь, Демин.

— Может быть, — ответил я. — Но хоть кто-то ж должен.

Костёр потрескивал, вонючий дым тянулся в сторону сарая, Шкет рядом сопел, стараясь не кашлять. Зинаида крепко задумалась, торопливо облизала губы.

— Я смотрю, вам без меня тут совсем весело стало, — сказала она.

Я про себя только усмехнулся. Без неё и правда было хорошо. Двор хоть немного стал похож на место, где можно дышать без её вечного «а это что, а это кто, а это почему».

Но вслух я этого, понятно, не сказал.

— Не скучали, — ответил я.

Зина медленно, почти незаметно поджала губы.

— Вижу.

Она ещё постояла секунду, явно растерявшись — предъявить-то мне было нечего. Потом развернулась и вошла обратно в корпус.

Честно? Я думал, она начнёт говорить какую-нибудь муть про пожарную безопасность и надобность убрать за собой. Но нет…

Я посмотрел ей вслед. Синяк под глазом Зины не выходил из головы. Это мне не понравилось. Потому что Зинаида была из тех, кто любит бить, а не получать. А если она вернулась с больничного с замазанным фингалом, значит, где-то за стенами детдома у неё началась своя интересная жизнь. И теперь я уже понимал, с чем её эти приключения были связаны.

Дверь за Зиной закрылась, и я сразу поманил двоих:

— Шкет. Клёпа. Ко мне.

Подошли быстро, и я сперва посмотрел на Шкета.

— Ты сядешь Зине на хвост так, чтобы она тебя даже краем глаза не срисовала.

— А если всё-таки спалит?

— Не спалит, — заверил я. — Ты для таких вещей и сделан.

Шкет расплылся в довольной улыбке.

Я перевёл взгляд на Клёпу.

— Ты пасёшь ворота и другие выходы, если к ней кто-то придёт — сразу бегом ко мне.

Клёпа сглотнул, но тоже кивнул.

— Всё, разошлись, — скомандовал я.

От автора:

Повар школьной столовки просыпается в теле забайкальского казака в сер. XIX-го века. Суровый климат, дикие звери, местные племена, тысячи других опасностей русского фронтира: https://author.today/reader/540225