Пацаны поставили предателей к стене. Те стояли переругавшиеся, побитые, взмокшие и все какие-то сразу сдувшиеся, как будто из них разом выпустили весь прежний форс.

Ещё полчаса назад на этих рожах были наглость, расчёт и ощущение, что можно качнуть двор и вернуть старый расклад.

Сейчас на них были только злость, страх и понимание, что не вывезли.

Вокруг полукольцом уже стягивались пацаны из детдома. Младшие держались чуть дальше, выглядывали из-за спин старших. Те, кто постарше, вставали плотнее, плечом к плечу, и смотрели молча.

Никто не шумел.

Я скользнул взглядом по лицам. Сопля стоял бледный, с круглыми глазами и не отводил взгляд. Фантик тоже рядом, губы сжал. Пара бывших рашпилевских тоже были здесь. И это, пожалуй, важнее всего.

Они стояли и ждали, что будет дальше.

Разговаривать с предателями мне было уже особо не о чем. Все разговоры закончились там, где у Гуся в руке блеснул нож. До этого ещё можно было чесать языком, мериться правотой, вспоминать старые обиды и качать, кто под кем лежит и кто кого не уважает.

После ножа всё стало проще. Они свой выбор сделали. До конца. И показали, что внутри у них на самом деле.

Бить их ещё? Устраивать показательный добив? Можно. Но об таких даже руки марать было противно. Не та честь.

— Валер, давай побазарим… — начал было Гусь, морщась, но всё ещё пытаясь держать морду.

— Свой выбор вы сделали, — медленно сказал я, покачав головой. — Крысы нам здесь не нужны. Пошли вон из детдома. Хотели вернуть старое — вот и валите со своим старым отсюда подальше.

По толпе прошёл короткий шорох.

Рыжий, держась за живот, прохрипел:

— Ты нас гонишь, что ли?

— Да, — ответил я. — Гоню. Сейчас. С вещами потом разберётесь. Ночью вы здесь больше не спите.

Гусь опешил. Он обвёл взглядом полукруг пацанов, будто всё ещё надеялся, что надавит, качнёт и найдёт хоть одну щель.

— И вы чё, будете это хавать? — бросил он всем сразу. — Он вас сейчас тут одного за другим выкидывать начнёт, а вы смотреть будете? Думаете, он за вас впишется, когда волки придут? Да волки вас тут всех положат, понял? Всех. А он первый соскочит.

Он говорил зло, с надрывом и всё ещё не хотел признать, что уже проиграл. Ему нужен был хоть один голос из толпы «за».

Но вместо этого из полукруга раздалось:

— Пошёл ты на хер.

Сказал Сопля.

Гусь аж вздрогнул от неожиданности.

Фантик тут же зло добавил:

— Сам нас под нож хотел подвести, а теперь пасть открываешь.

— Да валите уже, — бросил кто-то сзади.

— Хватит с нас вашего старого, — сказал ещё один.

— Наелись, — глухо отозвался Очкарик.

Теперь это было уже не моё решение. Решал наш детдомовский коллектив. Гусь понял это не сразу. Он ещё скользнул глазами по лицам, ища того, кто стушуется и всё-таки привычно сделает шаг за бывшим вожаком. Но даже те, кто ещё недавно мялся, сейчас смотрели на него как на дохлую крысу, которую наконец вытащили из конуры.

Рыжий тоже это понял. Поэтому опустил взгляд первым.

Витька стоял, втянув голову в плечи, и вид у него был жалкий. Словно он только сейчас сообразил, что игра закончилась.

Я вышел на середину полукруга и обвёл взглядом всех.

— Кто с ними — идите прямо сейчас за забор, — отрезал я.

После этих слов стало так тихо, что слышно было, как ветер шевелит листву над корпусом и как кто-то из младших шумно сглотнул в задних рядах.

Никто не двинулся. Вообще никто. Это была самая важная секунда за весь вечер. Теперь стало ясно: за Гусем не пойдут.

Я поднял глаза выше и только тогда заметил Аню. Она стояла в окне дежурки на втором этаже, чуть в стороне от занавески. Лица почти не видно, только белело пятно блузки и тёмный силуэт головы. Стояла неподвижно и смотрела вниз, не вмешиваясь.

Гусь тоже на секунду поднял голову, будто заметил Аню, потом снова перевёл взгляд на двор. До него окончательно дошло, что продавить назад уже не получится.

Он зло сплюнул на землю.

— Вы все ляжете, — сказал он негромко, с такой ненавистью, что на щеках даже румянец выступил. — Волки придут — вспомните.

— Иди уже, — бросил Копыто.

— Пока цел, — добавил Игорь.

Гусь больше ничего не сказал. Развернулся и пошёл первым. Рыжий, всё ещё согнувшись и держась за живот, потащился за ним. Витька пошёл последним, всё так же втягивая голову в плечи и ни разу не подняв глаз.

Пацаны стояли и молча провожали их взглядами до самого края двора. Только когда все трое растворились в темноте за воротами, во дворе начались перешёптывания. Старый расклад здесь только что сдох окончательно и бесповоротно.

Рашпиля уже обрабатывал Фантик. Он заливал рану перекисью, и та шипела, пузырясь. Я подошёл к ним, забрал у малого медикаменты и продолжил сам, присев на корточки.

— Совсем башкой двинулся? — спросил я у Рашпиля. — Один пошёл против толпы?

Он усмехнулся сквозь боль, сплюнул кровь с губы и сказал:

— Хотел сам закрыть вопрос.

— Нет, — сразу отрезал я. — Сам ты теперь ничего не закрываешь. Ты теперь один из нас.

Он посмотрел на меня снизу вверх, тяжело дыша. Игорь, слышавший наш разговор, коротко бросил:

— За своих словил. Теперь всё, с нами стоишь.

Ещё до подъёма было видно: в детдоме случился окончательный сдвиг. Такие вещи чувствовались остро. Пацаны перед тем, как лечь, смотрели на койки Гуся, Рыжего и Вити. Теперь там были лишь пустые, смятые матрасы.

Никто не делал вид, что ничего не произошло. В детдоме вообще мало что можно скрыть утром после такой ночи. Тут любая перемена работала, как запах дешёвого табака в закрытой комнате — сразу везде.

На следующее утро я встал ещё до общего подъёма с отчётливым пониманием — жить по-старому уже нельзя. По-старому нас дорежут по одному. Не сегодня — так завтра.

С этими мыслями я подошёл к койке Копыта и сдёрнул с него одеяло.

— Подъём.

Он открыл один глаз, мутно посмотрел на меня, не сразу соображая, где он и за что его выдернули.

— Ты чё…

— Подъём, — повторил я и пошёл дальше.

Шкет во сне закопался в одеяле и сладко дрых. Я дёрнул с него сначала одеяло, потом разом вытащил подушку, и пацан сразу задохнулся от возмущения:

— Да ты чё творишь…

— Вставай, одевайся — у тебя ровно минута.

Игорь уже сидел на своей койке, натягивал штаны и ни о чём не спрашивал. Копыто, позёвывая, сел, почесал затылок и тоже без лишних слов начал обуваться.

У стены медленнее остальных поднимался Рашпиль. Одной рукой он придерживал бок, и на перевязанной рубахе уже проступило небольшое тёмное пятно. Совсем маленькое, но я его заметил сразу и про себя отметил: если начнёт понтоваться, придётся пресекать на месте.

Шкет тоже заметил, покосился и не удержался:

— Ты серьёзно тоже?

Рашпиль скривился так, будто сам себе был неприятен в этой слабости.

— А ты думал, я тут лежать буду и смотреть из-за царапины?

— Я думал, ты до крыльца не дойдёшь, — буркнул Шкет.

— Не дождёшься.

Я на это ничего не сказал. Просто махнул рукой к выходу. Рана действительно была небольшой, а Рашпиль очень хотел вернуть себе утраченный авторитет.

Мы вышли во двор. Пацаны выползали сонные, злые, в помятых майках, в рубахах навыпуск, кто-то ещё пытался досыпать на ходу, шаркая по асфальту. Младшие жались по краям. Старшие тянулись, косились, пытались понять — это сейчас обычный базар на пять минут или их реально зачем-то выдернули в такую рань.

Я сначала дал всем собраться. Встал прямо в центре двора. Когда все наконец собрались, я заговорил.

— С этого дня живём по-другому.

Лица у пацанов тут же вытянулись.

— Подъём теперь в одно время. Отбой тоже. После отбоя никто не шляется. Курить все отныне бросаем, и остальные вредные привычки тоже отправляются в мусорку.

Я понимал, что озвученное решение отнюдь не популярно. Потому ничуть не удивился, когда его попытались качнуть. Макс, у которого было говорящее прозвище Курилка, тотчас захотел проверить, воздух это или нет. Он был один из тех нейтральных, которых раньше никто не трогал, и потому они привыкли, что могут стоять с ухмылкой и бросать своё «а мне пофиг» хоть кому.

Макс сначала усмехнулся, потом выдал:

— А если я не хочу?

— Тогда ты не с нами, — ответил я.

Макс сразу понял, но назад отступать без позы уже было поздно. Он хмыкнул и пожал плечами.

— Да больно надо.

— Тогда повторю проще, — ответил я. — Кто не согласен — вслед за Гусём, Рыжим и Витей идёт за забор.

Макс ошарашенно выпучил глаза, но я не дал ему времени снова завернуть разговор в дешёвое бодание.

— Ещё раз. Вредным привычкам — бой. После отбоя никто не шляется. Кто в деле — живёт по графику, а кто не в деле — чемодан, вокзал, Баку.

Я провёл взглядом по двору и добавил уже для всех:

— Мне не нужны прокуренные, пьяные и дохлые. На серьёзном деле такие лягут первыми.

— Это… — замялся Курилка, но ничего не сказал.

Никто больше не ухмылялся. Все начали врубаться, что я говорю на полном серьёзе. Естественно, объяснять что-либо пацанам взрослыми и осознанными категориями про вред вредных привычек не было никакого смысла.

Потому я не дал двору ни секунды выдохнуть после этих слов. Резанул ладонью воздух.

— А вместо всего этого дерьма, пацаны, у нас теперь будет спорт! — объявил я. — Разошлись на дистанцию. Быстро.

Они ещё переглядывались, но уже двигались. По большей части нехотя и раздражённо. То, что происходило, было для всех сродни холодному душу.

— Начинаем с разминки! Шея. Вправо — влево. Круг!

Я начал показывать упражнение. Пацаны начали повторять. Шкет уже на первом движении скорчил рожу, закрутил шеей с таким видом, будто сейчас умрёт от тоски.

— Чё, дальше маршировать будем? — пробурчал он.

Я не реагировал.

— Теперь плечами. Назад — вперёд. Быстрее! Вот так, хорошо.

Шутка малого повисла в воздухе и там же сдохла. Шкет ещё пару секунд кривлялся, но потом тупо перестал успевать и вынужден был включиться по-настоящему, чтобы не отстать даже в этой «ерунде». Копыто работал молча, как старый дизель, который не любит холодный старт, но если уж завёлся — попрёт. Игорь повторял за мной. Очкарик сначала запаздывал, потом поймал таки ритм.

— Туловище подключаем! — я положил руки на бёдра и начал вращения тазом. — Не ленимся.

Лом двигался вполсилы. Плечи не дотягивал, наклоны делал символически, на роже повисала та же кривая усмешка, как у Макса: мол, да делаю же, чего ещё. Я заметил это не сразу, а потом подошёл прямо во время разминки и остановился рядом.

— Ты чего, бережёшься?

Лом хохотнул.

— А чё, Валер — надорваться должен? Нормально ж делаю.

Я посмотрел на него пару секунд, прикидывая, как выбить дурь из пацана.

— Вперёд выходи, — скомандовал я.

— Чего? Мне и тут нормально…

— В первый ряд, — настоял я.

Лом секунду ещё думал, что можно не услышать или сделать вид, будто не к нему. Тогда я взял его под локоть и вывел вперёд, поставив перед собой.

— Теперь нормально делай. Чтоб все видели.

Лом начал делать по-честному. Потому что теперь на него смотрел не только я, а весь двор. Шкет снова захихикал, но быстро притих: дыхалка всё же давала о себе знать.

— Теперь приседания. Двадцать за один подход. Приседаем до конца, не надо, чтобы жопы торчали, как поплавок. Спину держим ровно.

Вся толпа синхронно пошла вниз. Я считал вслух:

— Раз. Два. Три. Ниже приседаем, Очкарик, нормально делай — нормально будет. Четыре. Пять.

На восьмом Шкет уже морщился.

— Уф… тяжело…

— Десять, — сказал я. — Одиннадцать.

Копыто садился глубоко и тяжело, но делал правильно. Игорь держал темп. Рашпиль уходил вниз медленнее остальных — бок тянул, но я видел: он шёл до конца и на подъёме не морщился лишний раз. Для него это было принципиально, что он как и все, а не сам по себе.

— Выпады начали, — скомандовал я.

После этого упражнения мне сразу стало видно, кто на что способен в плане физической подготовки. Очкарик дважды чуть не завалился носом вперёд. Шкет матерился себе под нос, но упрямо продолжал. Лом, которого я вытащил в первый ряд, краснел и работал уже без ухмылки. Ему деваться было некуда.

— Махи руками пошли. Шире. Быстрее делаем!

Шкет, тяжело дыша, снова попытался вернуть себе лицо:

— Может, ещё под музыку?

— Можем и под музыку. Твоё сипение подойдёт, — подмигнул я.

Пара человек хмыкнула. Шкет скривился, но замолк окончательно. Воздуха на шутки снова не хватало.

— Теперь делаем бег на месте. Колени выше!

На этом начали сыпаться уже те, кто прежде держался. То, что со стороны казалось разминкой, на деле оказалось нормальной нагрузкой. Пацаны тяжело дышали, многие начинали терять ритм, злились, но уже не на меня, а на своё тело.

Рашпиль работал молча. Бок тянул, так и это теперь отражалось на его лице, но из ритма пацан не выходил. Копыто заметил это первым, потом Игорь, потом ещё двое, и я видел, как на их физиономиях мелькало уважение. Я всё это видел и никак не комментировал.

Когда я наконец сказал: «Стоп», остановились все сразу. Пацаны стояли тяжело дыша, все мокрые и усталые. Никто больше не улыбался. Меня это устраивало более чем.

Толком отдышаться я им не дал.

— А теперь побежали. Кружок-другой по двору.

Я тронулся первым. Темп взял не самый высокий, практически трусцой, но именно так, как надо. Такой темп всегда сначала казался терпимым, почти обманчиво лёгким. В этом и был подвох.

Игорь сразу встал за мной. Копыто побежал третьим и бежал тяжеловато, будто нёс на себе лишний мешок картошки, но не выпадал. Очкарик наконец снял очки и, положив в карман, тоже побежал. Рашпиль молча поймал темп и побежал вслед за остальными.

Первый круг прошёл терпимо. Во дворе было слышно только топот, сопение и сухой гул асфальта под ногами. Пацаны делали вид, что всё нормально.

— Второй круг побежали. Не разваливаемся.

Темп остался тем же, но вот тут пацаны начали сдыхать. Шкет на половине круга задышал ртом. Очкарик начал сыпаться конкретно — дышал рвано и очень скоро оказался в самом хвосте. Но он не выходил — держался из упрямства. Рашпиль на этом круге посерел, пот выступил у него на висках, и я краем глаза заметил, как он один раз коротко прижал ладонь к боку, будто проверял, не пошла ли кровь.

Шкет не выдержал первым.

— Да ядрить… — выдохнул он. — Мы чё, марафонцы, что ли?

— Дыши носом, — подсказал Игорь.

— Сам дыши, — огрызнулся Шкет.

Посыпался Лом — он схватился за бедро, потом сбавил шаг.

— Ногу свело, блин.

Я прекрасно понимал, что Лом хочет соскочить, поэтому даже внимания не обратил. Лом ещё некоторое время шёл, а потом, видя, что остальные по-прежнему бегут, снова перешёл на бег.

На третьем круге никто уже не косился по сторонам и не шептался. Все слушали собственное дыхание и смотрели в землю перед собой. И когда третий круг добежали до конца, я наконец дал команду останавливаться.

— Понравилось? — я обвёл всех взглядом.

Никто, понятно, не ответил. Только сопели, глотали воздух. Я дал им ещё пару секунд постоять, потом заговорил, чтобы дошло до каждого:

— Запоминайте одну простую вещь. Жизнь у нас не санаторий. И дальше легче не будет. Вас будут бить. Не на ринге, не по правилам и не тогда, когда вы уже размялись и морально собрались. А внезапно. В подворотне, в спальне, за углом, толпой, с кастетом, с трубой, с ножом. И в такой момент у вас не будет времени думать, красиво вы стоите или нет.

Я медленно обвёл всех взглядом.

— В такие моменты всё решают доли секунды. Один успел довернуть корпус — и нож вошёл не в печень, а вскользь. Один успел шагнуть назад — и труба прошла по плечу, а не по башке. Один не задохнулся после двадцати секунд драки — и добил, а не лёг сам. Вот для этого и нужно, чтобы тело работало раньше головы. Чтобы оно не спрашивало у вас разрешения, а делало, как надо.

Шкет стоял, согнувшись и уперев руки в колени, слушал. Копыто тяжело дышал, глядя исподлобья. Очкарик вытер лоб рукавом и тоже не отводил глаз. Даже Лом, который ещё минуту назад мечтал соскочить, теперь стоял тише воды ниже травы.

— Если тело у вас рыхлое и ленивое, — продолжил я, — вы в опасный момент не среагируете. Сначала испугаетесь, и в этот момент вас сложат. А если тело приучено терпеть, когда уже всё внутри орёт «хватит», — вот тогда у вас появляется шанс. А иногда и его достаточно.

Я перевёл взгляд на Рашпиля. Тот стоял бледный, с мокрыми висками, и по нему было видно, что ему сейчас хреново, но он всё равно не слез.

— Поэтому теперь так. Тренировки будут каждый день. Будет тяжело, пока не привыкнете. Потому что слабый в наше время — это подарок для любого ублюдка с железкой в руке. А пока, — я хлопнул в ладони. — Умылись, привели себя в порядок и вместе, организованно, собираемся в спальне.

— Зачем?

— Узнаете, — я заговорщицки улыбнулся.

От автора:

Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая требует работы над ошибками. Я — Петр Великий, я смогу.

https://author.today/reader/574237