Лежа на берегу после того заплыва в океане, я впервые в жизни чувствовала, что избежала смерти, что отец освободил меня. Освободил нас с тобой. Я улыбнулась солнцу с закрытыми глазами. Роскошный момент одиночества, прежде чем мы начнем новую жизнь свободных женщин. И тут появилась ты, поднимая меня на ноги.

– Думаю, он ушел, – сказала я тебе. – Кажется, он собирается оставить нас в покое. Одних. Он мне так сказал. В океане.

Ты покосилась на вулканический кратер Даймонд-Хед. Я обняла тебя; тело тряслось от усталости, но было наэлектризовано новой силой. Неужели все кончилось? Мы стоим на пороге свободы.

– Он наблюдает за нами прямо сейчас, – прошептала ты в мои жесткие от соли волосы.

– Нет, мама. Он велел мне увезти тебя. Когда мы были в воде, он так сказал. Вот оно, мама. Я думаю, он нас отпускает. У нас будет свой дом, только наш.

Ты указала глазами на переулок возле розового отеля, где обычно мужчина сажал попугаев на плечи туристам, а потом требовал с них деньги. Мужчины там сегодня не было, а вот мой отец был.

– На людях он нас не тронет, – сказала я. – Нужно оставаться здесь. Пусть он сдастся. Он готов нас отпустить. Я тебе точно говорю.

Ты снова взглянула на него.

– Он твой отец, – сказала ты.

Дорогая родительница, ты ведь проигрываешь тот момент бесконечно, как я, верно? Момент, когда ты привела нас обратно к нему.

– Я сбегу. На этот раз я не пойду с тобой.

– Я с ним поговорила, – возразила ты. – Всё в порядке. Ему просто обидно. Лучше переждать, а потом мы снова начнем копить.

– Он утащил меня под воду. Бросил на глубине. Я чуть не утонула.

Ты странно на меня посмотрела.

– Ты отлично умеешь плавать.

Говорят, развод больше всего напоминает войну. Полная ерунда. Даже близко нет. Война садилась в машину моего отца.

* * *

Вернувшись в высотку, я рухнула на кровать. Ты хлопотала по хозяйству, будто все у нас хорошо, пока отец пил в гостиной, уставившись в стену. Я хотела немного отдохнуть, прежде чем выйти и заявить вам обоим, что с меня хватит. Больше никаких подслушиваний, никаких тайн. Я буду говорить с гордо поднятой головой. Посмотрю в глаза отцу, как он смотрел на меня в воде, и он испугается. Зауважает меня. И отпустит. Вдвоем, если ты захочешь.

Но я уснула, а проснулась через несколько часов. Уже была ночь, цифры 11:11 светились на моем дешевеньком электронном будильнике. Твой голос доносился словно издалека, меня подташнивало. Я наглоталась морской воды, неужели меня сейчас вырвет? Я вообще ела сегодня? Может быть, в холодильнике остался пирог. Я шагнула в коридор и застыла, когда увидела, что уже там стою. Эта версия меня наблюдала через дверь за тобой и отцом на ланаи, таком тесном для двоих пространстве.

Я умерла? У меня действительно возник такой вопрос. Может, отец в конце концов утопил меня. Но ощущения были другие. Вот я замерла в напряженной позе, втянув голову в плечи, а вот другая я, стою и спокойно смотрю на вас, моих родителей. Твоя кровь на стенах, когда я двинулась вперед по коридору; на стенах не было семейных фотографий, но передо мной одно за другим проплывали воспоминания. Ты в больнице, с дырой в спине. Ты рожаешь меня и просишь только об одном: принести кассету Аниты Бейкер. Я, младенец, на широкой ладони отца. «На Гавайях все будет по-другому». Отец угрожает спрыгнуть, грозится забрать тебя с собой, и меня тоже. И вот я, ростом уже с тебя, почти женщина, и вы оба отражаетесь во мне: в лице, руках и ногах, позе. Я чувствовала любовь к этой девочке, сделанной из тебя и него, но было и другое чувство, мерцающее на краю восприятия.

Когда я вошла в гостиную, меня встретил темный попутчик.

Всю жизнь мне казалось, что выбора у меня нет, но теперь я должна была сделать выбор.

Отец тянул тебя вверх, пытаясь перекинуть через парапет, ты пиналась и отбивалась. Так высоко. Я оглянулась на входную дверь. Сейчас, подумала я. Сейчас. Сейчас. Кто-нибудь, придите и спасите нас прямо сейчас. Отец наклонял тебя все дальше над пропастью, и ты закричала, как никогда прежде. Вот сейчас.

Но никто не пришел нас спасать. «Моя мать. Моя мать, – думала я. – Это же моя мать».

Мясник держал меня, пока я тряслась. Я наклонилась, открыла дверцу «приуса», и меня вырвало; рука бывшего гладила меня по спине. Что-то рвалось из меня наружу.

– Это был кто-то другой, – сказала я своей старой любви. – Не моя мать, а кто-то другой.

А потом я увидела, как бегу на ланаи.

Бегу прямо к отцу, балансирующему со звериной ловкостью, сидя на корточках на бетонном выступе и держа тебя под мышки. Я бросилась на него, сразу схватив за шею, чем достаточно удивила его, чтобы он на секунду тебя выпустил. Золотой медальон болтался у него на груди. Я подумала о дыхательных путях: если перекрыть их, отец потеряет сознание, и можно будет втащить его внутрь и бросить в квартире, перед тем как мы уйдем: вот он, наш последний шанс сбежать. Но моя рука зацепилась за цепочку. Отец попытался отшвырнуть меня. Цепь лопнула. Он потерял равновесие, но быстро выправился. Выбросил руку вперед, чтобы схватить тебя за волосы, и я почувствовала, как моя ладонь упирается ему в грудь, накрывая татуировку – человеческое сердце, обвитое нашими именами. Последним, что я видела, были его глаза – мои глаза. Мелькнуло ли в них облегчение, принял ли отец свою судьбу с миром? Я не знаю.

Ты сначала не поняла. Огляделась вокруг, как будто он где-то спрятался. Но потом до тебя дошло, ты завыла на одной ноте и никак не умолкала. Этот вой преследует меня по ночам. Я пыталась успокоить тебя, удержать на месте, но ты выбежала за дверь. И сейчас я вижу предельно ясно: не я бросила тебя. Это ты меня бросила.

Вот почему я помчалась к Кристине. Прочитала ли она у меня по глазам, что́ я сделала? Я еще не задвинула случившееся в глубину сознания, мозг еще не отредактировал события. Должно быть, все было написано у меня на лице.

«Он заслужил смерть, – сказала Кристина. Теперь я это точно помню. – Он получил по заслугам. Ты достаточно настрадалась».

Но разве я сказала ей те слова? Разве я сказала: «Я толкнула его в грудь. Убила собственного отца»?

Может быть, Кристина всегда знала, что я это сделаю. Может быть, она воспитала из меня человека, который на такое способен.

Мне очень хотелось попрощаться с Селин, поблагодарить ее, мою единственную подругу. За ее жизнь, которая станет моей. Но Кристина выпроводила меня. «Теперь счета оплачены, – заявила она. – Все ошибки исправлены».

– Я думала, мать скажет им, что это сделала я, – сказала я Мяснику. – Думала, она будет защищаться. Но мама смолчала. – Я посмотрела ему в глаза, понимая, что бросила его наедине с этим мучительным знанием.

– Вы обе пережили шок. А ты, Кей, к тому же была всего лишь ребенком.

– Я никогда не была ребенком.

– В том-то и дело, что была.

– Я собиралась затаиться на несколько лет, сродниться со своей новой личностью, а мама должна была остаться на свободе. Потом, в подходящий момент, мы бы воссоединились. Зачем она сказала им, что сама столкнула отца?

– Она защищала тебя, – пожал плечами Мясник. – Защищала от уголовного преследования, но, возможно, и от тебя самой.

Дорогая родительница, все эти годы ты сидела в тюрьме и вспоминала. Все эти годы ты защищала меня. Ты отбывала повинность материнства, не желая, чтобы я жила с этой правдой. Мне жаль твою покойную мать. Думаю, если бы она не умерла в твои юные годы, ты выросла бы другим человеком. И я тоже. Если бы нас не разлучили, если бы мы все-таки сбежали вместе, бросив отца. Представь, что мы стоим в продуктовом магазине, читаем состав товара в отделе здорового питания. Представь нас в Нью-Йорке.

Но я убила отца. Собственными руками. «Так нечестно», – написала ты. Ты всегда знала. И теперь хотела, чтобы я тоже вспомнила.

– Я не могу вернуться домой, – сказала я Мяснику. – Как мне снова встретиться со своими детьми? И с мужем.

– Давай проведем ночь вместе. Всего одну ночь. Думаю, тебе не стоит сейчас садиться за руль и куда-то ехать.

Я написала мужу, что чувствую прилив вдохновения и мне нужно немедленно им воспользоваться, иначе оно уйдет.

Он ответил: «Было бы неплохо планировать такие вещи загодя. Знаю, что ты сейчас переживаешь не лучшие времена, но нехорошо ставить меня перед фактом».

Я должна почувствовать себя виноватой? Ну уж нет. Вместо этого я вспомнила о его многочисленных командировках, когда муж бросал меня одну с детьми на несколько дней, иногда даже недель.

«Мне нужен всего один день», – написала я и выключила телефон.

* * *

Отель Мясника находился в центре города, модное место с бассейном, фотобудкой в вестибюле и разноцветными велюровыми диванами, но я не видела ничего, кроме ярко-красной пелены перед глазами от осознания того, что я сделала. Он протащил меня, рыдающую у него на груди, мимо стойки администратора, и я услышала, как кто-то спросил: «Что с ней случилось?» Общество теперь было готово защитить женщин, находящихся в опасности. Но это не точно. «У нее умер отец», – ответил Мясник. Хорошее объяснение. Мы поднялись в номер. Мясник уложил меня на кровать и рухнул рядом. Обнял меня. Я долго содрогалась в конвульсиях, пока тело пыталось встроить в себя старую правду. Правду, которую оно вытеснило, чтобы выжить. И потом тишина. Я спросила:

– Что мне теперь делать?

– Память – штука коварная. Ты уверена, что это не просто твой самый большой страх, вокруг которого ум достроил историю? И возможно ли такое вообще?

– Когда я раньше рассказывала тебе о смерти отца, ты мне верил? История была похожа на нынешнюю?

Он поднял руку и коснулся отцовской цепочки у меня на шее.

– Да, особенно та часть, когда ты в коридоре смотрела на себя со стороны. Но я тогда не знал, чему верить. И не хотел снова поднимать болезненную тему. Ты рассказала об убийстве только один раз, и, похоже, алкоголь наконец позволил тебе выпустить наружу часть того, что ты подавила, но я не был уверен, что в итоге вылезло: правда или твой страх.

– Правда или страх.

– Две разные вещи.

– Правда и страх. Я думаю, тогда алкоголь высвободил и правду, и страх.

– Ох, Кей, – вздохнул он. – Ты поэтому меня бросила? Не хотела быть рядом с тем, кто знает?

Он поцеловал меня в шею особенным поцелуем, который я до сих пор помнила. Я закрыла глаза и увидела лицо мужа, лица дочери и сына.

– Мои дети, если узнают правду, уже никогда не будут прежними. Им придется нести этот груз.

– Однажды ты сможешь им все объяснить, и они поймут. Ты хочешь легкой жизни, но легкая жизнь не всегда хороша. У тебя на глазах мать избили до полусмерти. Ты повела себя храбро. В твоем поступке есть своя ценность. Я хочу, чтобы ты посмотрела на него с этой стороны.

– В ту ночь я понимала, что выбор стоит так: он или она. Понимала совершенно отчетливо. Или он, или мы.

– Ты спасла маму. Попробуй думать в таком ключе. Ты не отца убивала, ты спасала мать.

Возможно, я не сумела как следует объяснить, но я безумно любила отца – его глаза, его смех, лицо, нос, брови – и скучала по нему каждый день; я не любила лишь его темного попутчика. И отец его не любил. Боялся. Теперь я видела, что ошиблась, неправильно поняла тот наш разговор в океане. Отец не предлагал мне уйти, увезти тебя, сбежать и бросить его. Он просил меня всё закончить. Убить его. Отец знал, что это единственный путь. Знал, что любовь к тебе сделала меня способной на это. И любовь к нему тоже.

«Тогда давай».

– Ты слишком долго убегала от себя, – сказал Мясник. – Но теперь хватит.

– Прости, – пробормотала я. – Прости, что бросила тебя со всем этим.

– Я не прочь повторить.

– Я не могу оставить свою семью, – сказала я. – И я люблю тебя. Две правды.

Он грустно улыбнулся.

– Мы попробуем еще раз в следующей жизни, Кей-лав. Надолго уснем, а потом я снова тебя найду.

* * *

Мы лежали в гостиничном номере, пока день не сменился ночью; я думала, что вообще не смогу заснуть, но провалилась в глубокий сон без сновидений прямо поверх одеяла. Рано утром я проснулась от настойчивого писка оповещений на телефоне: эсэмэски падали одна за другой. Я уставилась на экран, сбитая с толку. Мое официальное имя мигало в маленьком поле для сообщений: Селин iMessage (8). Я попыталась открыть эсэмэски, но телефон не разблокировался. Я растерялась: почему я не могу открыть почту? Почему не работает распознавание по лицу, не срабатывает пин-код? Пришло еще одно сообщение. Наконец телефон просто выключился: пятиминутный блок в целях безопасности.

Потом я поняла, в чем дело: я держала не свой телефон. Мой был выключен со вчерашнего дня, а этот принадлежал Мяснику. Я потрясла его, разбудила. Он улыбнулся, как раньше, когда, просыпаясь, видел мое лицо.

– Кто такая Селин? – спросила я, протягивая ему трубку. – Кто она?!

– Ого, чего это ты вдруг?

– Кто, черт возьми, эта Селин? – Я носилась по номеру, собирая вещи. – Кто? Просто ответь на вопрос. – В конце концов, имя не самое редкое, думала я. Он запросто мог знать какую-нибудь другую Селин – чего на свете не бывает?

Он взял трубку.

– А, это она. Женщина, с которой я познакомился в своем магазине. Мы с ней встречались несколько месяцев назад, примерно в марте, я думаю, но недолго. Как-то не срослось. Она уж очень старалась поскорее окрутить меня.

Я всегда была для него Кей-лав. Всегда. Он не знал меня как Селин. Только старик, владевший минимаркетом, видел мою анкету.

– Чего она от тебя хочет?

– Почему ты паникуешь? – Мясник встал, оделся. – Ты на меня злишься?

– У тебя есть ее фотография?

Он пожал плечами.

– Может, и есть несколько.

– Покажи мне.

– На самом деле снимки… не для всех. Подожди, я поищу. Может, есть нормальные.

– Да мне сейчас насрать, если она голая. Меня интересует только ее лицо.

Он показал фотографию женщины, сделанную днем, при естественном освещении. Синяя майка, идеальная улыбка.

– Покажи еще одну.

Мясник порылся в телефоне.

– Ну вот еще такая.

Сан-Франциско, она держит в руке подтаявший розовый рожок мороженого. Прямые черные волосы обрамляют лицо. «Собственные волосы напоминают мне о матери».

Контактные линзы, пластическая хирургия. В те годы, когда я ее знала, она была такая истощенная, хрупкая, болезненная. Несчастная девочка, запертая в неисправном теле. Затем мертвая девушка на полароидном снимке. И все же.

Вот она. Моя старая подруга.

– Мне нужно идти. Мне нужно идти прямо сейчас.