На продуктовой ярмарке мы с Джейн помогли Стивену разгрузить фургон «Даров земли». Он был удивлен, что мы умоляли назначить нас на работу в конференц-центре, и я почувствовала угрызения совести из-за того, что не выкладывалась во время смен, что вела себя как угрюмый подросток. Я не гордилась собой, но поведение на работе казалось мне слишком незначительным на фоне того, что происходило помимо нее. Джейн устала от разгрузки через несколько минут, села на коробку и принялась красить ногти нетоксичным лаком. Она не упоминала о тебе со дня поездки на пляж, что стало облегчением, но выглядело так, будто она лишь временно затаилась и легла в дрейф, положившись на волю волн.

Я села рядом с ней и протянула руку, чтобы она накрасила ногти и мне. Когда она никак не отреагировала, я сложила руки на коленях.

– Спасибо большое, что проведешь завтра праздник для Новы, – сказала я. – Ты не представляешь, как приятно, что сейчас это не моя забота. Даже при лучших обстоятельствах меня не назовешь прирожденным организатором детских утренников. Держу пари, что получится мило.

– Я вся в предвкушении, – невыразительно ответила она. – Нас ждет гребаное волшебство.

– Как обстоят дела с таинственным незнакомцем?

– Он был занят. Ничего мне не писал.

– Ну, надеюсь, у вас все получится. Всяко он лучше, чем эти, – я взглянула на Стивена.

– Ну, когда дело касается удачи в свиданиях, до Клов мне далеко, – съязвила она. – У тебя есть муж, из которого ты вьешь веревки, да и бывший к тебе неровно дышит. Только посмотри на себя.

– Еще раз: у нас сегодня важная деловая встреча. Не свидание. А ты ведешь себя так, будто я задумала какую-то… секскападу. Это часть пути исцеления, ясно? Та часть меня, которая хочет помочь матери. Тут все взаимосвязано. – Я сканировала окружающую обстановку, настроив радар на Мясника. Джейн что-то пробормотала себе под нос, но я не расслышала. У меня не было времени спорить. Мысль о том, что я в любой момент могу увидеть бывшего, нервировала меня, но также заставляла чувствовать себя небесным созданием, способным выйти за рамки земного воплощения.

– Пойду немного пройдусь, осмотрюсь, вдруг найду его.

– Подожди секунду, – остановила меня Джейн. Она вздохнула, взяла сумку и достала из нее конверт. Жестом показала, чтобы мы отошли за стопку коробок, и передала его мне.

– Что это? – спросила я, хотя ясно видела, что это еще одно послание от тебя, дорогая родительница. Конверт был вскрыт. – Ты прочитала письмо раньше меня?

– Ты спишь на ходу, пришлось взять управление на себя, – внезапно психанула она. Я была права, полагая, что другие люди никогда не поймут меня, мое место в нашей истории. – Что ты собираешься делать? Чем больше я об этом думаю… Я уже почти перестала спать. Твоя мать не выходит у меня из головы.

– Джейн, притормози. Ты увлеклась и зашла слишком далеко, пора остановиться. – Я отвернулась от нее и развернула письмо, чтобы обнаружить в нем только одну строчку, написанную кривым скачущим почерком, который выглядел комично, как шрифт на Хеллоуин: «Так нечестно». И подпись: «Мама».

Злой жар пополз у меня по шее. Жизнь вообще несправедлива, дорогая родительница, так почему ты ждешь справедливости от меня? Гнев отца хлынул мне в руки, и я разорвала письмо. Бросила клочки под ноги Джейн.

– Наши отношения стали странными. Созависимыми, – констатировала я. – Не этого я хотела.

– Нет, ты хотела именно этого. – Она схватила меня за руку, и длинные ногти впились мне в кожу.

– После вечеринки Новы нам стоит пересмотреть соглашение, произвести уборку палубы. Я не виню тебя за то, что ты лезешь в мои дела. Знаю, что ситуация безумная и ужасно огорчительная, но не лезь. Держись подальше.

– Как тебя не преследуют призраки прошлого?

Я стряхнула с себя ее руку.

– Призраки прошлого – это еще мягко сказано, Джейн. Думаешь, я не проживаю каждый свой день в ее тюремной камере?

– Но сейчас ты можешь помочь матери. Почему ты этого не видишь?

– Ты заблуждаешься, думая, будто женщинам можно помочь. – Я подумала о Кристине, о том, как она была права насчет мироустройства. – И все почему: потому что ты увидела по телевизору, как нескольких мужчин призвали к ответу? Или потому, что ты совершила собственную версию правосудия по отношению к своему папику? Перемотай пленку вперед. В итоге насильникам ничего не будет, а женщины, как обычно, утрутся.

– Ты оказываешь помощь. Ты сама становишься помощью. Вместе у нас получится. Ты не одинока.

– Я знаю, с чем имею дело. И знаю, что поставлено на карту. Ты этого никогда по-настоящему не поймешь.

– Не хотелось бы прерывать вашу семейную ссору, – влез Стивен, – но, Клов, можешь пройтись и посмотреть, не выставил ли кто-нибудь ультрасовременные органические подгузники или что-то в таком роде? Нам нужно оживить отдел товаров по уходу за детьми.

– Стивен, – сказала я, – на самом деле я не работаю на тебя, и мы оба это знаем. С нынешнего момента считай меня волонтером, от скуки оказывающим добровольную поддержку. Но корпоративную скидку я себе оставлю, и ты знаешь почему.

– Ого. – Он отступил назад, словно обидевшись, но быстро взял себя в руки. – Хорошо, можешь оставить себе скидку.

– Просто сосредоточься на дне рождения Новы, – велела я Джейн. – Я заплачу тебе за эту работу. Остальное обсудим потом.

– Твой муж даже не знает, на ком женат. – Казалось, она сейчас заплачет. – Твои дети никогда не поймут, какая ты на самом деле. Тяжело быть свидетелем такого обмана.

– Если попытаешься рассказать что-нибудь моему мужу, я найду детей твоего старика и сообщу, куда они могут приехать за машиной отца.

Она наклонилась подобрать разбросанные обрывки письма. Бережно сложила. Твой почерк, твоя печаль, твоя нужда, твоя настоятельная пульсирующая потребность – всё в руках Джейн. Мое прошлое теперь буквально заразило ее, как заразило когда-то Мясника.

– Хорошо, – кивнула она. – Отлично, как скажешь. Я позволю тебе совершать собственные ошибки.

– Как будто в жизни бывает иначе, – сказала я, но она уже отвернулась.

* * *

На карте событий ярмарки я нашла стенд экомагазина «Прямо с грядки» и устремилась к нему. Ты была обеспокоена справедливостью, дорогая родительница, но где справедливость в том, через что вы с отцом заставили меня пройти? Вся моя жизнь была посвящена вашей войне. Казалось, это неважно, но в итоге основным критерием при выборе обоих партнеров для меня стала безопасность, и первый из моих мужчин находился сейчас передо мной, расставляя фирменную палатку. Я остановилась, наблюдая за ним. Скоро он поднимет глаза, увидит меня. Почувствует вес моего взгляда и вздрогнет, ощутив его. Да, теперь его глаза нашли мои, и холодок пополз вниз по позвоночнику. Мясник шел ко мне. Его длинный шаг, его руки. Я почуяла знакомый запах, и вот он, мгновенный феромонный отклик. Джейн испарилась из моего сознания. Даже ты, дорогая родительница, на мгновение исчезла. Потому что рядом с Мясником я была другой.

Была самой собой.

Я обняла его. Он рассмеялся. Приподнял меня, оторвав от пола.

– О боже, о боже, – только и могла пролепетать я.

– Это правда ты, – сказал он. – А то я сомневался, точно ли вижу тебя или просто потерял сознание.

– Рада, что ты не потерял сознание.

Я вспомнила, как он осторожно укладывал меня поперек кровати и любовался мной, пока ожидание не становилось невыносимым. Не помню, любила ли я тогда свое тело, но знаю, что светилась изнутри, ощущая на нем губы первого любовника. Я не чувствовала ничего подобного уже много лет, по крайней мере с тех пор, как стала матерью, хотя, вероятно, и намного дольше. Я слишком далеко ушла от той версии себя. И хотела в нее вернуться.

Через высокие стеклянные двери он вывел меня из конференц-центра на солнечный свет, сквозь вихрь времени и пространства, и к его машине мы добрались в своей изначальной форме, очистившись от всего наносного.

Мясник распахнул дверцу на заднее сиденье, и мы закрылись внутри. Мне потребовалось все мужество, чтобы посмотреть на него. Его взгляд пронзал насквозь. Я задушила собственные чувства, чтобы уйти от Мясника, иначе ничего не получилось бы. Но теперь все вернулось. Он наклонил голову набок, с любопытством глядя на меня.

– Я словно впервые проживаю те события, – призналась я. – Как покидаю тебя. Как полностью меняю себя. Я так и не позволила себе толком прочувствовать горе расставания. И мне ужасно, страшно жаль. Прости меня.

Он улыбнулся.

– А в сетевом профиле ты кажешься такой уравновешенной.

Я придвинулась ближе и обхватила ладонями его лицо.

– Я хотела сказать тебе. Хотела объяснить, почему ушла таким образом.

– Тебе пришлось уйти.

– Прости.

Руки у него дрожали, когда он притянул меня к себе, мои пальцы запутались у него в волосах, мышечная память возвращалась, я вспоминала, как нужно ласкать его. И не могла им надышаться. Но эти подробности не имеют значения, ведь ты уже вынесла суждение обо мне, дорогая родительница. Где пролегает черта невозврата? Если я его поцелую? Я только что это сделала. Ты больше всего гордилась тем, что, хоть отец с самого начала неустанно обвинял тебя в интрижках, за все время ваших отношений ты ни разу ему не изменила.

Мы вжались друг в друга. Моя семья осталась в другой реальности. Домашние думали, что я помогаю Джейн готовиться к дню рождения Новы. Но происходящее вообще было никак не связано с мужем. Ты должна понять, что Мясник видел меня по-настоящему, мы встретились, когда я еще не отошла от смерти отца, и он вытащил меня на свет, показал, на что способно мое тело, научил меня наслаждению, тогда как раньше я знала только боль. Мои семнадцать лет остались в далеком прошлом, но сейчас я была там.

Мы оторвались друг от друга, и я посмотрела на него.

– Чувствую себя как под кайфом.

Конечно, я была под кайфом! Блаженный окситоцин, который иссяк, когда я отняла сына от груди, теперь снова наполнил тело.

Мясник положил ладонь мне на сердце.

Дорогая родительница, до нашей встречи с Мясником я боялась балконов и высоты, но потом перестала.

– Ты спас меня, – сказала я.

– Я так злился на тебя после твоего ухода, что решил переделать себя. Создать лучшую версию.

– Вот и славно.

– А в кого превратилась ты?

– В подавленную, контролирующую каждую мелочь, неспособную отдохнуть женщину. Ну, в последнее время.

– Пробовала «Сантеанин»? – спросил он, мгновенно перевоплощаясь во владельца кооперативного продуктового магазина.

– Детские забавы, – отмахнулась я.

Он рассмеялся.

– У тебя двое детей. Я всегда знал, что ты будешь невероятной матерью.

– Ты не хотел детей.

– Я бы передумал. То есть уже передумал.

– Не надо, – попросила я. Слишком больно было слышать.

Мы оба помолчали.

Я гадала, когда же он скажет то, ради чего позвал меня, но не хотела переходить к этому. Хотела просто остаться здесь, уткнувшись ему в шею. Мое тело снова принадлежало ему. Наверное, ты считаешь, будто знаешь, что произойдет дальше, каким постыдным будет секс на парковке выставочного центра, какое разочарование я испытаю, но, пожалуйста, представь мои чувства прямо сейчас. Когда один плюс один равняется больше чем двум. Люблю ли я Мясника, а не мужа, – так вопрос не стоял. Как выяснилось, я любила их обоих, и эта любовь, ее широта, на мгновение подарила мне легкость, надежду, что я не потеряю всё к концу лета. Неужели такой огромной любви недостаточно для решения проблемы?

– Зачем мы здесь? – спросила я. – Что тебе нужно вернуть?

Он взял меня за руки, а затем втянул свою энергию обратно в себя. Посмотрел в окно. Перемена была кардинальной. Мы сели прямо. Горячая плотская жажда сменилась осторожностью и холодком.

– Что? – повторила я. – О чем ты говорил?

– Кей-лав, – сказал он, – милая.

Гнев овладел мной.

– Хватит, довольно. Ты встречался с той женщиной-адвокатом, навещал мою маму? Расскажи мне. Расскажи, что ты сделал. – Я вечно злилась на него. За дурацкий оптимизм, за желание помочь, когда никто не просит. За то, что он видел меня такой ущербной, какой я тогда действительно была.

Мясник потер глаза, нос.

– Нет-нет, – заверил он, – ничего подобного. Я бы никогда такого не сделал.

– Иначе меня бы не нашли. Только ты знал правду обо мне. Велвет и девочкам я ничего не говорила. Значит, кроме тебя некому.

– Я бы не поступил так с тобой, и ты это знаешь.

Лучше бы он солгал. Тогда появился бы хоть какой-то смысл. Но он не лгал. Лгуньей из нас двоих была я.

– Просто кошмар.

– Слушай, я думал, что смогу отпустить или забыть тебя, но последние несколько лет воспоминания преследовали меня неотступно, – сказал он. – Я ходил на терапию, даже нанял гуру и осознал, что застрял в странном подвешенном состоянии ожидания неизвестно чего, потому что остался один на один с этим ужасом. Я знал, что единственный способ упокоить мой страх – поговорить с тобой. Но мне не удавалось тебя найти. И не удалось. Ты словно испарилась в воздухе. Я даже прошел процедуру обрыва энергетической связи на семинаре в Таосе.

– И как, помогло?

– Скорее, создало новые привязки, – скривился он. – Я думал, может, объяснение между нами произойдет в другой жизни, но потом ты нашла меня и стало ясно как день, что все же нет, в этой, и для нас обоих пришло время. Прямо сейчас.

– Так о каком ужасе ты говоришь? Какой страх тебе нужно упокоить? Или тебе требуется мое благословение, чтобы устроить марш в поддержку моей матери у дверей здания суда или еще что?

Он несколько раз вдохнул через нос и выдохнул через рот. Сложил ладони вместе.

– Я говорю о той ночи, когда умер твой отец.

– Тебе вечно хотелось поговорить об этом, выудить из меня хоть какие-то подробности. Может, для людей, которые не проходили через такое дерьмо, это балаганчик с развлечениями, но для меня, поверь, все иначе.

– Я думал, что мы будем вместе навсегда. Хотел знать тебя целиком. И, честно говоря, считал, что история вашей семьи так и будет стоять между нами, если мы не разберемся с ней в лоб. Несмотря на молодость, я понимал, что прошлое волочится за тобой, как тень.

– Разбираться пришлось бы слишком со многим. Вот чего ты не понимал.

– А теперь?

Машина вдруг показалась слишком тесной, слишком жаркой. Я почувствовала, как батончик «Будь здоров», который я съела утром, подкатывает к горлу. Напоминание о старом, времен Сан-Франциско, стремлении к смерти пронзило тело: притягательная фантазия, верный путь навсегда избавиться от проблем, неизменно доступный выход, сулящий успокоение. Но я уже не могу к нему прибегнуть: дети лишили меня этого варианта. У меня есть дочь, и у нее завтра день рождения.

– Не знаю. Кажется, жизнь намекает, что выбора у меня нет.

– Я часто гадал, думаешь ли ты о том, что сказала мне тогда.

– В том-то и дело: я не помню, что говорила. То есть помню в общих чертах, смутно, обрывками. Всякий раз, когда я давала слабину и откровенничала об отце, я была очень пьяна. Могу только представить, чего я там наговорила. Но я дико скучала по родителям, хоть и стыдилась этого.

Мясник потянулся к моей руке и взял ее, наш пульс синхронизировался.

– Ты говорила, что твоя мама столкнула отца, – начал он, – вот и всё. Она его столкнула, а ты убежала. И тебя мучило, что ты бросила мать.

– Я каждый день живу с чувством вины из-за того, что бросила ее. Поверь, тебе не понять, насколько меня терзало мое бегство. Худшего греха не придумаешь. Но у меня не было выбора.

– И вот на этом мы каждый раз спотыкались. Почему ты считаешь, что у тебя не было выбора?

Я видела тебя, дорогая родительница, твою спину, когда ты бежала от меня в лифт. Тогда я на мгновение замерла в дверях, не в силах последовать за тобой. А потом спустилась на один этаж, к Кристине, в единственное на свете безопасное место.

– Ты считал, что я должна была пойти вместе с мамой до конца, но ты не понимал динамику наших отношений. А я знала: даже если исключить моего отца из общей картины, хорошая жизнь у нас все равно не получится.

– Я не об этом.

– Тогда поясни о чем.

– Иногда ты сомневалась, – заявил Мясник. Наверное, такой же спокойный, решительный тон он использовал в разговорах с дочерью. Скорее всего, он хороший отец, каким был и мой муж и каким никогда не был мой отец. Но затем на лице у Мясника появилось выражение, которого я раньше не замечала. Я видела в его глазах смерть. – Ты не была уверена в том, что произошло на самом деле.

Но я не могла найти в себе сострадания.

– Так вот что тебя преследует? Тебя волнует худшая ночь в моей жизни?

– Ты не была уверена в последовательности событий.

Я подняла руку:

– Прекрати.

– Ты пережила страшную травму, – продолжил он, – тебе казалось, что ты разбита на мелкие осколки. Ты… ну не знаю. Смертельно боялась.

– Конечно, я боялась.

Он легко сжал мне запястья.

– Послушай меня. Я подхожу к главному. Просто слушай.

Я отвернулась. Проще всего выйти из машины и вернуться на ярмарку. С чего я решила, что встреча пройдет хорошо? Мясник по-прежнему не мог вынести бремя моей истории, как и Джейн.

Но затем его тон изменился.

– Возвращайся, – потребовал он, как говорил когда-то в постели, если видел, что я ухожу в себя. – Возвращайся прямо сейчас. – И внутри у меня что-то сдвинулось. Прояснилось.

Я кивнула.

Он продолжал говорить:

– Тебе казалось, что, возможно, это сделала не твоя мама.

К нам на парковке присоединился «Джимми» моего отца. Внезапно я больше не была рядом с Мясником. Я сидела с отцом в его машине. Отец протягивал мне коробку. Пришло время заглянуть внутрь.

Я взяла у него коробку. Она оттягивала мне руки, пока я развязывала ленту. Безо всяких объяснений я поняла, что в коробке находится правда.

– Открой.