Как вышло, что борьба Ланкастеров и Йорков закончилась победой Тюдоров, и зачем новый монарх переписал историю конфликта

Как основатель дома Тюдоров, как правитель, положивший конец Войнам Роз, Генрих VII по умолчанию видится неким оплотом стабильности. На деле это не совсем так: его правление было достаточно сложным, да и о характере короля мы смело можем сказать то же самое – он был весьма непростым человеком.

Современные психологи говорят, что многие наши проблемы родом из детства. К Генриху VII это имеет самое прямое отношение. Он был почти сиротой. Его отец Эдмунд Тюдор умер еще до рождения сына, а мать буквально через год после родов выдали замуж, и она была лишена возможности растить сына самой. Кстати, и матери на момент появления на свет ее первого и единственного ребенка было всего 13 лет. Конечно, это безмерно мало – даже Средневековье не одобряло настолько раннее начало половой жизни. В результате Маргарет осталась без возможности иметь детей.

Беспечальным детство Генриха VII тоже не было. Он, как и Ричард III, с которым они достаточно близки по возрасту, испытал все ужасы войны. В плен, правда, не попадал, но жизнь его, что называется, штормило от того, что к власти приходили то Йорки, то Ланкастеры, а в 1471 году, то есть в возрасте 14 лет, он был вынужден и вовсе покинуть Англию. В 1471 году династия Ланкастеров потерпела крах, проиграв несколько битв, она лишилась всех своих законных прямых представителей, всех мужчин. Были убиты и Эдуард, наследник дома Ланкастеров, и его отец, престарелый душевнобольной король Генрих VI. Получилось, что самым близким из потомков Ланкастеров оказался Генрих Тюдор (он впоследствии станет Генрихом VII).

В 14 лет Генрих VII оказывается в Бретани, куда бежали многие английские политические эмигранты. Вместе с ним в эмиграцию отправился его дядя Джаспер Тюдор. Однако при дворе герцога Бретонского они не стали желанными гостями и занимали какое-то промежуточное положение – то ли гости, то ли политические эмигранты, то ли и вовсе политические узники. Йорки не оставляли попыток получить Генриха Тюдора в качестве некого трофея – военного, политического, – вернуть его в Англию, где, вполне вероятно, его ждала казнь, может быть, тюремное заключение, но в любом случае сам Генрих в Англию категорически не хотел возвращаться.

Смерть Эдуарда IV весной 1483 года открыла перед Генрихом неожиданные новые возможности. По-видимому, никто из сторонников Ланкастеров не ожидал, что политический ветер переменится так скоро: Эдуарду IV было всего сорок с небольшим, и если бы он умер, что называется, в свой срок, а не от внезапной болезни, то можно было ожидать, что он будет править Англией еще 10–20 лет. Как мы помним, в Англии в это время начались политические беспорядки, сыновья Эдуарда IV были отстранены от власти, королем объявил себя младший брат Эдуарда IV, герцог Глостер, который стал править Англией под именем Ричарда III. И мать будущего Генриха VII Маргарет Бофор, которая всю жизнь жаждала воссоединиться со своим сыном и была, мягко скажем, не против посадить его на английский трон, выдвинула довольно смелый проект династического брака. Планировалось обвенчать Генриха и старшую дочь Эдуарда IV, принцессу Елизавету Йорк. В конце 1483 года Генрих дал торжественное публичное обещание жениться на принцессе Елизавете, если ему удастся благополучно высадиться в Англии и захватить власть.

Шанс поучаствовать в политической борьбе представился будущему Генриху VII осенью 1483 года. В этот момент в Англии началось восстание Бекингема – один из главных соратников Ричарда III поднял против него мятеж. Историки до сих пор не могут толком сказать, что послужило причиной разрыва. Но, как бы то ни было, Генрих Тюдор был готов извлечь из этой ситуации максимум. Он готовился примкнуть к восстанию Бекингема. Был собран небольшой флот, но, к сожалению, к тому моменту, когда корабли под номинальным командованием Генриха Тюдора пересекли Ла-Манш, они были не только потрепаны бурей, но еще и успели, что называется, к шапочному разбору: восстание практически завершилось, Генрих толком не смог высадиться в Плимуте, был вынужден повернуть обратно и ждать следующего шанса.

Следующий шанс ему представился в 1485 году. К этому времени Генрих уже пребывал не при дворе герцога Бретонского, который был готов договориться с Ричардом III и выдать ему желанного политического оппонента. Генрих перебрался к французскому королевскому двору, и французы, разумеется, были не против поддержать его притязания на английскую корону, потому что рознь, немирье, противоречия между Англией и Францией имели очень и очень давнюю историю. Буквально считаные десятилетия назад закончилась Столетняя война, да для современников она и не заканчивалась. Сейчас мы привыкли заканчивать Столетнюю войну 1453 годом – это в значительной степени условная точка. Для людей XV века это была скорее запятая: английские монархи довольно долго не отказывались от претензий на французский трон. Даже тогда, когда эти претензии стали номинальными, они были актуальны как некое политическое оружие.

Итак, французский королевский двор с удовольствием вооружил отряды Генриха Тюдора. Они высадились в Англии. Разумеется, Генрих на тот момент не был настоящим лидером оппозиции. Он скорее послужил неким фокусом объединения для противников Ричарда III, то есть они объединялись не для того, чтобы поддержать Генриха, а потому, что им не нравился Ричард. Генрих мог опираться на сторонников Ланкастеров, на тех, кто так и не смирился с приходом к власти Йорков. Мог он также опираться на родственников вдовствующей королевы Елизаветы Вудвилл – она была одним из наиболее ярких оппозиционеров и крайне напряженно относилась к Ричарду III. Многие члены клана Вудвиллов и их сторонники присоединились к Генриху для того, чтобы противостоять Ричарду.

Летом 1485 года войска, номинальным командиром которых считается Генрих (на практике войска возглавляли гораздо более опытные в военном отношении люди – например, вернейший сторонник Ланкастеров граф Оксфорд), высадились в Англии, и в августе состоялась, может быть, одна из самых знаменитых, последняя битва Войн Роз – сражение при Босворте, в котором был убит Ричард III. Генрих VII повел себя не лучшим образом, потому что как минимум не воспрепятствовал издевательствам над телом своего противника.

Ричарда III не просто раздели полностью, что в те времена было категорически не принято. Когда в хрониках XV века мы читаем, что кто-то делал что-то голым, то обычно речь идет о том, что на человеке оставалась нижняя рубашка. В конце концов, самый знаменитый эпизод из этой серии – проход фаворитки Эдуарда IV, куртизанки Джейн Шор, которую Ричард III приговорил к покаянному шествию обнаженной и со свечой в руке. Впоследствии он стал основой для одного из эпизодов «Игры престолов». Джейн Шор шла, разумеется, не обнаженной – на ней была нижняя рубашка с длинными рукавами, то есть всё, что нужно, было благопристойно прикрыто. Что касается Ричарда III, то его мертвое тело было полностью обнажено. Хронисты писали, что короля раздели «до кожи». Уже мертвого монарха избили, его кололи кинжалами, в том числе нанесли удар в ягодицы, что тогда тоже считалось величайшим позором. Его тело взгромоздили на круп лошади, перевезли в Лестер, где его выставили в церкви францисканского монастыря Грейфрайерс. Возможно, Генрих VII натерпелся такого страха во время этой самой битвы, что решил отыграться.

Корона, которая украшала шлем Ричарда III, – это, конечно, не королевский венец Англии, она больше похожая на обруч, короли иногда надевали ее поверх шлема для того, чтобы подчеркнуть свой статус. Существует легенда, согласно которой эту корону уже на поле битвы подобрали и водрузили на голову Генриха VII, то есть была совершена некая имитация коронации. О том, насколько этот эпизод достоверен, историки спорят, но это вполне могло произойти в действительности. Итак, в августе 1485 года Генрих VII оказался королем Англии.

Но получить английский трон было еще недостаточно. Гораздо сложнее было на нем удержаться. Дело в том, что Генриха VII в Англии многие воспринимали как чужака. Давайте вспомним, что основу его армии составляли французские солдаты. Англичане об этом не хотели забыть. В частности, солдат Генриха VII обвиняли в том, что они занесли в Англию такую неприятную болезнь, как потливая лихорадка. Что это было, современные медики определить не могут, но похоже на очень тяжелое респираторное заболевание. Клиническая картина сопровождалась выделением обильного, дурно пахнущего пота, и смертность была исключительно высокой.

Генрих VII пришел на трон из Франции. Был он к тому времени человеком не то чтобы уж совсем молодым – ему исполнилось 28 лет. В Англии его почти никто не знал, да и он никого в Англии не знал. И даже те 14 лет, которые он провел в Англии, прошли по большей части в Уэльсе. Хотя Уэльс стал английским еще в 1284 году, в XV столетии англичане все еще проводили четкую границу между собой и валлийцами, которых считали неотесанными, жестокими и агрессивными.

Чужак вдвойне, говорящий с французским акцентом, никому не доверяющий, весьма подозрительный (что неудивительно, учитывая его предыдущую достаточно тяжелую жизнь), Генрих был крайне непопулярен. И сам, в общем-то, он для этого тоже сделал немало. Например, англичане были страшно возмущены тем, что в первом королевском указе Генрих VII повелел считать началом своего правления день накануне битвы при Босворте, то есть не тот день, когда он действительно завоевал корону, а его канун. Для чего? Для того, чтобы всех, кто сражался на стороне Ричарда III, можно было объявить государственными изменниками, конфисковать их земли, титулы и распорядиться ими по-своему, наградить своих соратников.

Наконец, Генрих VII не мог до конца рассчитывать на то, что все англичане лояльны именно по отношению к нему. Напоминаю, что он обещал жениться на дочери Эдуарда IV, действительно на ней женился и только на этом условии его поддержали сторонники Йорков. Но вот сам Генрих, естественно, не слишком любил вспоминать, что половиной короны он обязан своей супруге. Это даже породило легенду о том, что у Генриха VII и его жены Елизаветы Йорк были напряженные личные отношения. Автором этой легенды является более чем известный человек – сэр Фрэнсис Бэкон, который написал в том числе «Историю Генриха VII». Правда, он ей особенно себя не утруждал – это сочинение было написано в достаточно короткий срок. Бэкон использовал только общедоступные источники и несколько причесал, сделал более литературным исторический материал, но вот порожденная им легенда относительно того, что Генрих VII был тираном и в домашней жизни, просуществовала очень долго, и только в XX веке историки обратили внимание, что авторитет Фрэнсиса Бэкона – это, конечно, замечательно, но нет никаких доказательств тому, что семейная жизнь у Генриха VII была тяжелой. По-видимому, отношения с женой у него были обычные. К концу брака даже, скорее всего, теплые, потому что супруги поддерживали друг друга в кризисных ситуациях. Может быть, они были теплыми и вначале – здесь мы просто не имеем права утверждать хоть что-то при отсутствии четкого доказательного материала.

Правление Генриха VII было весьма неспокойным. Как у любого первого короля в династии, его главная задача состояла в том, чтобы попросту удержаться на троне, что было не так уж легко. В частности, в 1486 году, то есть всего через год после его воцарения, разразилось восстание братьев Стаффорд. Правда, его удалось подавить без каких бы то ни было серьезных сражений. В 1487 году ситуация была гораздо хуже. В Ирландии объявился самозванец Ламберт Симнел – точнее, сторонники Йорков сделали самозванцем мальчика, выдав его за одного из тауэрских принцев, младшего сына Эдуарда IV, Ричарда. Нам известно совершенно точно, что это был именно самозванец. Восстание Ламберта Симнела было подавлено. Правда, сражение разыгралось нешуточное, и победу войскам Генриха VII никто не гарантировал, но в любом случае претендент на корону был полностью нейтрализован. Более того, Генрих VII поступил исключительно мудро. Мальчика не казнили, а взяли на королевскую службу. Его пристроили в королевскую кухню. Он был необычайно счастлив, что ему удалось избежать смерти, никогда более не участвовал в политических махинациях и дожил до старости.

Но это было, конечно, далеко не всё. В 1489 году разразилось масштабное антиналоговое восстание в Йоркшире. Дело в том, что Генрих VII был весьма прижимистым человеком – хотя бы потому, что до восшествия на трон вел очень ограниченную в финансовом плане жизнь, – и налоги он повышать умел, любил. В историю вошла так называемая вилка Мортона – парадокс, который сформулировал главный помощник короля в деле финансов епископ Мортон. По мысли епископа, те, кто всегда жил на широкую ногу, могут совершенно спокойно пожертвовать деньги королю, ведь они привыкли тратиться и эта новая трата не будет для них слишком обременительной. Что касается людей, склонных к экономии, то и им не нужно расстраиваться: упорным трудом и ограничениями они скопили достаточно для того, чтобы помочь своему государю. Как вы понимаете, ни моты, ни бережливые люди не были в восторге от того, что им все-таки приходится платить.

Покой Генриха VII стал отравлять еще один самозванец. Это крайне интересная личность, которую мы знаем как Перкина Уорбека. Что касается англичан, живших в конце XV века, то они вообще не были уверены, что Перкин Уорбек – самозванец. Что парадоксально, современные историки в этом смысле тоже колеблются. Появился Перкин Уорбек на политической сцене на рубеже 1480–90-х годов. Он был разительно, до неприличия похож на Эдуарда IV, объявил себя его младшим сыном, чудесным образом сбежавшим из Тауэра после того, как его старший брат все-таки был там убит. И уязвимость позиции Генриха VII состояла в следующем: никто не знал, что на самом деле случилось с тауэрскими принцами. Юридический процесс, подразумевающий, что кого-то судили за их убийство, вовсе не начинался. Ричарда III обвиняли в смерти принцев, но, что называется, неофициально. Произносились весьма туманные фразы о пролитии невинной детской крови. Соответственно, и Генрих VII, наверное, сомневался, кто перед ним. Тем более что этого юношу признали наследником Эдуарда IV очень многие сильные мира сего.

Итак, Перкин Уорбек пытался захватить английский трон, силой его отвоевать четырежды: в 1491, 1495, 1496 и 1497 годах. В конце концов Генриху VII удалось взять Перкина Уорбека в плен, но поведение короля по отношению к бунтовщику тоже было достаточно двусмысленным. Если Ламберта Симнела определили на кухню и всем было ясно, что это простой самозванец, то Уорбек пребывал при дворе скорее как гость, его супруга жила вместе с ним, им позволяли видеться, хотя, разумеется, не позволяли поддерживать супружеские отношения – не хватало только появления наследника, претендента на корону. Так и не была проведена, что называется, очная ставка между Перкином Уорбеком и его якобы сестрой, супругой Генриха VII, принцессой Елизаветой, хотя чего уж проще – Елизавета должна была либо узнать, либо не узнать в этом человеке своего младшего брата, но никаких шагов предпринято не было. В общем, ситуация создалась чрезвычайно скользкая. Уорбека дважды провоцировали на попытку совершить побег и после второй такой неудачной попытки к бегству казнили, избавившись от колоссальной головной боли.

Генрих VII остро нуждался в том, чтобы сделать свою власть более легитимной, более обоснованной. Для этого он не только проводил государственные реформы (именно Генрих заложил основы абсолютизма Тюдоров) – по его приказу фактически изобрели Войны Роз. Работа на эту тему началась еще тогда, когда Генрих VII был всего лишь претендентом на корону. Пиар-войны, которые мы привыкли считать элементом исключительно современной политики, на деле гораздо древнее, и в XV веке с ними были знакомы уже достаточно хорошо.

Еще находясь в Бретани и во Франции, через своих политических сторонников Генрих VII начал распространять слухи о Ричарде III, которые были призваны подорвать репутацию короля. Именно сторонники Генриха VII активнее всего обвиняли Ричарда III в убийстве тауэрских принцев. По-видимому, с их подачи англичане начали обсуждать, а не отравил ли Ричард свою жену – она скончалась от туберкулеза, которым болела уже долгие годы, и здесь ее супруг совершенно точно чист в глазах потомков. Обсуждалось и осуждалось также намерение Ричарда III жениться на племяннице. Сам он это намерение категорически отрицал, говорил, что никогда и не думал о том, чтобы взять в жены свою племянницу Елизавету, старшую дочь Эдуарда IV. Но, по-видимому, что-то такое в основе этого мифа все-таки лежало, потому что Генрих VII был им серьезно обеспокоен – настолько серьезно, что он сам и его мать Маргарет Бофор, которая тогда была очень активным политическим игроком, начали подыскивать альтернативные варианты брака, но, разумеется, столь же выгодной партии, как принцесса Елизавета, найти было просто невозможно. И вот уже после заключения этого брака был сделан первый, но очень-очень важный шаг в придумывании именно мифа о Войнах Роз: в 1486 году к свадьбе Генриха VII и Елизаветы Йорк герольды придумали сами розы.

Мне хотелось бы подчеркнуть: пока Йорки и Ланкастеры боролись за власть над Англией, никто и не подозревал, что к этой борьбе имеют хоть какое-то отношение прекрасные цветы. В популярной литературе можно прочитать о том, что гербом Ланкастеров была алая роза, гербом Йорков – белая роза. Это терминологически неверно. Герб и у Йорков, и у Ланкастеров был один и тот же. Это герб Плантагенетов, то есть леопарды и лилии. Но помимо официального герба каждая дворянская фамилия и даже каждый дворянин или дворянка – это касалось в гораздо большей степени аристократов, чем простых представителей знати, – всегда использовали эмблему, которая могла быть фамильным достоянием, а могла выбираться фактически произвольно. То есть у аристократического рода, в зависимости от степени богатства и влияния, мог быть один символ или несколько. Как правило, эмблемы относились – я имею в виду родовые эмблемы – даже не к какому-то конкретному человеку, а к территории. И если дворянской фамилии удавалось получить под свою власть некие новые земли, то их символ включался в набор символов, которым этот род пользовался. Алая роза была одной из геральдических эмблем Ланкастеров. Специалисты называют это емким словом «бейдж», хотя непосвященному оно слишком напоминает современный «бейджик».

Итак, алая роза была символом Ланкашира. После восшествия на престол короли из династии Ланкастеров редко пользовались алой розой, гораздо чаще выбирая совершенно другие символы. Например, Генрих V, самый знаменитый представитель этой династии, король-завоеватель, очень любил эмблему лебедя, а Генрих VI предпочитал символ антилопы. То есть войска Ланкастеров никогда не отправлялись в бой под знаменем алой розы.

Что касается Йорков, здесь все было более читаемо. Белая роза была эмблемой Йоркшира, но, в отличие от Ланкастеров, которые стремились забыть, что когда-то они владели всего лишь Ланкаширом, Йорки совсем не стыдились того, что были герцогами Йоркскими, белую розу использовали, правда чаще в модифицированном виде. В частности, Эдуард IV добавил к розе ореол.

Что касается Ричарда III, розу он тоже использовал, но предпочитал свой личный символ – белого вепря. Итак, мы подходим вплотную к розам. Когда аристократ и аристократка сочетались браком, герольды считали своим абсолютным долгом придумать совместную эмблему молодых, и для этого использовались не гербовые символы – очень стандартизованные и сложные, – а как раз бейджи. И вот в случае с Генрихом VII и Елизаветой Йорк герольдам не пришлось долго гадать. У одного в активе была в том числе алая роза – Генрих VII позиционировал себя как наследник прав Ланкастеров. В активе у невесты была белая роза. Таким образом на свет появился экзотический красно-белый цветок, тюдоровская роза, который оказался удивительно удачным логотипом конфликта. Ведь обычно совместные эмблемы молодоженов были чем-то из области кентавристики, то есть соединения несоединимого. А вот розы были просты и понятны; правда, сам термин появился гораздо позже, но осмысление противостояния в логике роз произошло как раз после свадьбы Елизаветы Йорк и Генриха VII.

Но, разумеется, розами дело не ограничивалось. Генрих VII сознательно искал интеллектуала, историка для того, чтобы описать свое царствование в выгодном ключе. Сначала он пытался эту миссию вручить своему придворному поэту Бернару Андре. Тот написал «Жизнь Генриха VII», но с задачей справился не то чтобы особенно хорошо – этот труд не был сочтен достойным печатной публикации.

Затем за дело принялся итальянский интеллектуал Полидор Вергилий, и в результате на свет появился стройный тюдоровский миф. В рамках этого мифа период конфликта серьезно удлинился, и эпоху противостояния стали начинать с 1399 года, а именно с прихода к власти дома Ланкастеров. Ланкастеры вступили на трон именно в 1399 году в результате узурпации. Первый король этого дома Генрих IV сверг с трона Ричарда II, впоследствии приказал его умертвить, и, естественно, это не вызвало позитивного общественного резонанса – скорее наоборот. Начали всё с воцарения дома Ланкастеров, затем конфликт Ланкастеров и Йорков, и в итоге Генрих VII как спаситель, примиритель, представитель дома Ланкастеров, женившийся на принцессе из дома Йорков, то есть вместо войны – династический брак, единение и конец противостояния.

Также в рамках тюдоровского мифа у конфликта появилась четкая логика, автором которой, безусловно, является именно Полидор Вергилий. Он написал в своей «Истории Англии», что узурпация 1399 года, как любая узурпация, неизбежно должна была вызвать Божий гнев. Ланкастеры совершили чудовищный грех, свергнув с престола законного короля, и Бог должен был покарать эту династию. Правда, кара была отсрочена. Генрих IV и Генрих V правили сравнительно благополучно, а вот при Генрихе VI гнев Божий обрушился на дом Ланкастеров: Йорки подняли мятеж, но ведь они, в свою очередь, выступили против законного короля, и Бог начал карать уже их, обратив членов этого дома против друг друга, послав им Ричарда III, который был некой квинтэссенцией Божьего проклятия. И смерть сыновей Эдуарда IV тоже осмысливалась в этой логике – дети, безусловно, безгрешны, но они отвечают за преступления своих отцов, а период, когда Йорки и Ланкастеры именно сражались друг с другом, с 1455 по 1485 год, превратился в единую череду усобиц, смут, беспорядков. Завершилось всё династическим браком, принесшим Англии мир и покой. Этот миф, правда, был несколько однобоким, потому что Генрих все-таки считал себя именно Ланкастером. Соответственно, Полидор Вергилий по его приказанию переработал историю Войн Роз. Ланкастеры превратились в положительных героев, а Йорки – в отрицательных.

И вот этот вот миф с хорошими Ланкастерами и плохими Йорками впоследствии потерял свою актуальность. Генриху VIII, следующему королю из дома Тюдоров, уже не было необходимости очернять одну из сторон, потому что он был живым доказательством союза двух династий: мать из Йорков, отец из Ланкастеров. Эдуард IV, которого Полидор Вергилий, в общем-то, представил не лучшим образом, для Генриха VIII оказывался дедушкой. Соответственно, миф был модифицирован: и Йорки превратились в хороших королей, и Ланкастеры не перестали быть хорошими, но, разумеется, чтобы картина не утратила логику, должны быть некие отрицательные персонажи, которые постоянно подогревали конфликт, не давали ему утихнуть, да в принципе привели к его началу. И вот на роль отрицательных персонажей были определены люди, не принадлежавшие толком ни к Йоркам, ни к Ланкастерам. Прежде всего это супруга Генриха VI Маргарита Анжуйская. Она была родом из Франции, ее достаточно мало любили англичане, если вообще любили. В результате Маргарита Анжуйская превратилась в королеву, чье вмешательство в политику спровоцировало гражданскую войну. Ричард III, естественно, тоже не был забыт. Он, конечно, с одной стороны, Йорк, но, с другой стороны, к тому моменту над его образом так поработали, что он стал восприниматься даже не как йоркский король, а как некий маргинал, человек, которого Бог послал Англии в качестве наказания, некое воплощение Божьей кары и тирании одновременно.

Конечно же, апогей тюдоровского мифа – это Шекспир с его историческими хрониками. Напомню, что это трагедии «Генрих VI» и «Ричард III». У Шекспира Войны Роз превратились в самое ужасное, кровавое и кошмарное время в истории Англии, когда творились абсолютно немыслимые вещи, когда брат шел на брата. Неслучайно в исторических хрониках можно увидеть таких третьестепенных, но абсолютно ужасающих персонажей: сын случайно убил отца во время одного из сражений и только потом, подняв забрало, обнаружил, что это его отец; отец случайно убил сына – в общем, кровь стынет в жилах. Подобное драматическое совершенство достигается, кроме прочего, за счет того, что Шекспир просто выбросил из этого конфликта все мирные промежутки. Хотя они были, и самый длинный – второй период правления Эдуарда IV (с 1471 года, когда он вернул себе трон, и до 1483-го, когда король скончался).

Разумеется, драматический эффект достигается не только избавлением от мирных промежутков. Шекспир окончательно превратил Ричарда III в монстра, которого неоднократно сравнивает с дьяволом. Однако степень превращения конфликта в драму была настолько высокой, что у Войн Роз как эпохи появилось своеобразное отрицательное обаяние. Шекспир так мастерски описал все эти перипетии – смену королей, нетривиальные обстоятельства, проклятия, любовь, битвы, – что у зрителей, а впоследствии читателей создавалось отчетливое впечатление, что это захватывающая и интересная эпоха. Да, страшная, да, кровавая, но оттого, наверное, еще более притягательная.

Неудивительно, что шекспировский миф оказался достаточно живучим. Первые попытки его опровергнуть начались в самом начале XVII века, но они не имели широкого успеха. И даже романисты, оправдывающие отдельных героев Войн Роз, тем не менее принимали за основу некую общую оценку, данную Шекспиром. Например, человек, актуализовавший словосочетание «Войны Роз», – это сэр Вальтер Скотт. В своем романе «Карл Смелый, или Анна Гейерштейнская, Дева Мрака» он растиражировал это словосочетание, а впервые его употребил очень известный человек – Дэвид Юм, который был не только философом, но и автором масштабного исторического сочинения. Но после Юма конфликт не начали называть Войнами Роз, а Вальтер Скотт, автор мегабестселлеров, подарил англичанам это очень емкое словосочетание, и после выхода «Анны Гейерштейнской» оно действительно вошло в широкий оборот, и все стали писать о Войнах Роз. Вальтер Скотт, с одной стороны, говорил об ужасном времени, о кошмарной эпохе, а с другой стороны, полностью оправдывал свою лирическую героиню Маргариту Анжуйскую, которая в его произведении предстает верной женой, преданной матерью, необычайной красавицей даже на склоне лет и собранием абсолютно всех возможных добродетелей. И примерно ту же самую картину мы можем увидеть в повести «Черная стрела» Роберта Льюиса Стивенсона, где, с одной стороны, описаны ужасы Войн Роз, а с другой стороны, читать эту повесть захватывающе интересно. У читателя создается впечатление, что неплохо бы пожить в ту эпоху, правда, выжить тогда было немножко затруднительно, но тем интереснее чтение.