—

Шторм приближается

Воспоминания не дают покоя

Estamos rodeados de fantasmas

Молитва, обращенная к Санта Муэрте

Смерть

Я проснулся от шума на кухне и запаха кофе. Туман в моей черепной коробке был недостаточно плотен, чтобы заволочь то, что случилось несколькими часами ранее, и ужас проглядывал сквозь него, как плавник акулы над мутными водами моего мозга.

Мне хотелось повернуться на другой бок, найти прохладный кусочек подушки и на некоторое время впасть в забытье. Заставить эту дурацкую акулу вернуться на дно, но мама включила телевизор, и теперь со сном можно было завязать.

Я сел, провел ладонями по лицу. Я молился о том, чтобы после этого взрыва насилия Бимбо понял: одного мертвеца достаточно, а прошлый вечер превратился в нечто такое, о чем можно вспоминать время от времени, но никогда не говорить вслух.

Как в случае с Гизелой.

Она поступила в нашу школу и была на класс младше – хорошенькая и популярная десятиклассница, полная жизни. Она влюбилась в Таво до безумия. А он не обращал на нее внимания, а почему – мы поняли только годы спустя.

У Гизелы были проблемы дома, и однажды в воскресное утро она выпрыгнула с балкона седьмого этажа, и асфальту на парковке внизу насрать было на ее молодость, ее привлекательность или на то, что я влюбился в нее с такой же страстью, с какой она влюбилась в Таво, или на тот факт, что жизнь, может быть, припасла для нее несколько приятных сюрпризов.

Нет, ее тело разбилось об асфальт, но она жила еще почти полчаса после падения, переломанная кукла, чье сознание еще работало в достаточной мере, чтобы она понимала: изменить уже ничего нельзя. При мысли о том, что, может быть, сожаление посетило ее, пока она лежала там, у меня в желудке возникало такое чувство, будто я лечу в какую-то очень глубокую дыру.

Гизелу невозможно было переместить – от этого все внутренности выпали бы на асфальт, а ее смерть превратилась бы в представление. Выбежали соседи. Люди кричали. Родители уводили своих детей. На улицу выбежала мать Гизелы и упала в обморок, не дойдя до умирающей дочери нескольких футов.

Мы ошивались на пляже, когда это случилось. Пришли туда из дома Таво. Вдруг начали звонить наши телефоны. Мы бросились к дому Гизелы – до него было каких-то шесть кварталов.

Когда мы добежали до места, там царил хаос. Люди, направлявшиеся куда-то или возвращавшиеся домой, натыкались на эту ужасную сцену, которая напоминала им, что смерть всегда рядом. Кого-то вырвало под деревом, и этот человек ушел, чтобы не оставаться зрителем случившегося кошмара в реальности, а не во сне. Я не остался, когда появились копы и «Скорая». Никто из нас не остался.

На следующее утро мы делали вид, что занимались какими-то школьными делами, но директор их прервал, чтобы сказать несколько слов о Гизеле по внутреннему радио, а потом предложить помощь. Мы ходили по школе, разговаривали, заглядывали в ее класс, словно призрак Гизелы не висел в каждом из этих треклятых коридоров повсюду, а мы пытались убедить себя, что остались прежними, что мы все еще молоды, сильны, счастливы и несокрушимы. Хотя и знали, что это не так.

Тем вечером моя мать села рядом со мной за кухонным столом и прикоснулась к моему лицу, словно хотела стереть с него горе.

– ¿Estás bien, mijo? [36] – спросила она.

Три слова.

Они сломали меня. Я не был в порядке.

Я заплакал. Я плакал, пока не сложился пополам.

Моя мать и не ждала ответа на свой вопрос, она просто стояла рядом, положив руку мне на затылок, словно в безмолвном благословении. Она сделала лучшее из того, что было в ее силах, а потом хранила молчание, но встала, чтобы подойти и поддержать меня, и у меня возникло такое чувство, будто она поддерживает меня со дня смерти моего отца… и так будет всегда.

Так прошло несколько минут, а потом все кончилось. И для нее тоже. Я перестал плакать и глубоко вздохнул. Она прижала меня к себе в последний раз, словно передавая мне часть своей силы, и ушла.

Смерть Гизелы стала первым событием, которое, как мы инстинктивно чувствовали, нельзя было обращать в шутку. Все стали говорить чуть тише, выпивать чуть больше, все испытали на себе новые таблетки, но никто некоторое время не устраивал застолий на балконах и никто не осуждал ее лучшую подругу Монику, когда она недели две приходила в школу под кайфом, пока родители не отправили ее на реабилитацию. А потом время сделало свою работу, и никто больше не говорил о Гизеле.

Все, что происходило с Бимбо после убийства его матери, вызвало у меня эти воспоминания. Я не знал, как этот тощий чувак из парковочного гаража повлияет на мою жизнь. Он не был моим другом. Я его даже не знал. Но кто-то другой оплакивал его.

Мои мысли отяжелели, стали все сильнее досаждать мне, и я тряхнул головой, пытаясь прогнать призраков.

Estamos rodeados de fantasmas.

Черт. Бабушка была права.

Я встал, сходил в туалет, потом пришел на кухню. Не успел я войти, как моя мать начала говорить.

– Дама по телевизору говорит, что тропический шторм перешел в ураган, – сказала она. – Это что – уже десятый за нынешний сезон? Я уже счет потеряла. Надеюсь, всасывающая труба приберет и этот.

Никакой всасывающей трубы – el tubo que chupa – не существовало. Исторически Пуэрто-Рико относительно везло – самые сильные ураганы обходили его стороной, и люди говорили, что существует некая невидимая всасывающая труба, она висит где-то над островом и засасывает в себя штормы с севера, не позволяет им ударять по нам.

Пока метеоролог по телевизору говорила что-то об урагане первой категории [37], я взял чашку из шкафчика над раковиной и налил себе кофе. На чашке были нарисованы маленькие зеленые листики и курсивом написаны слова: Мелочи жизни.

Моя мать явно нервничала. Он переводила взгляд с телевизора на меня и обратно. Дама с экрана вела долгий рассказ о возможных траекториях. Я попытался сосредоточиться на ее словах, посмотрел на экран. Внизу появилось имя урагана.

МАРИЯ.

Иногда жизнь отпускает такие шутки, словно ножом ударяет в сердце.

Я сделал второй глоток, когда услышал рингтон телефона из моей комнаты. Я оставил чашку на столе и пошел за телефоном, который заряжался на полу в моей спальне рядом с кроватью. Я думал, что это послание от Наталии. Я не знал, который теперь час, но у нее каждую субботу были занятия по английскому языку. Она хотела улучшить свое знание английского на тот случай, если ее примут в программу медсестер в Штатах, куда она подала заявку. Где-то с полгода назад она попросила меня разговаривать с ней только по-английски… и никогда не говорить ей, что у нее акцент Софии Вергары [38].

Эсэмэска пришла не от Наталии, а с незнакомого телефона, она гласила: ЖДУ ЗВОНКА БИМБО. Этого хватило, чтобы вызвать у меня улыбку. Бимбо не дружил с запятыми, а потому наверняка не понял юмора, содержащегося в его словах.

Но звонить ему я пока не был готов. Я хотел сначала допить кофе, а потом принять душ. И все же я все равно позвонил ему.

– Гейб, – сказал он.

– Что случилось, чувак?

– Ты сегодня днем занят?

– Если по чесноку, то хочу быть занят, – сказал я. Он ничего не сказал в ответ, я даже подумал, что он отключился, но потом услышал его дыхание. – Слушай, я…

– Не надо, я понял, – прервал он меня. – Я бы тоже предпочел заняться своими делами, но мне нужно поговорить со всеми вами и убедиться, что мы все сходимся во мнении. Прошлый вечер был… тяжелым. И я пойму, если вы все захотите остаться дома, а меня оставить раскапывать это говно в одиночестве.

Я не знал, хочу ли я из интереса присоединиться к этому действу. Перед моим мысленным взором все время возникал раскуроченный череп, из которого на пол парковочного гаража вытекала кровь, ноги тощего слегка задергались, когда смерть пришла выпить его последнее дыхание. Я видел крохотные обломки костей, торчащие из его щеки прямо под глазом. Самое разумное будет не участвовать в этом. Я знал это, и я слышал голос Наталии, говорящей мне в ухо такие же слова. Один вечер в компании Бимбо по его призыву, и я стал свидетелем отвратительного убийства. Мне этого хватило.

Потом перед моим мысленным взором возникла картинка: мы с Бимбо сидим за видеоиграми, и он все не дает мне уходить в себя, потому что он уже привык к безотцовщине, а я был начинающий. Я вспомнил десятый класс, когда моя мать пришла домой в слезах, потому что чувак, обслуживающий бассейн в доме, где она делала уборку, попытался ее изнасиловать. Я хотел его убить, но кончилось дело тем, что мне пришлось оттаскивать от него Бимбо, который пнул его так, что чувак вырубился и его затрясло.

Я вспомнил, как Бимбо бросился на двух гринго сразу, потому что Таво неверно истолковал их дружескую расположенность и спросил одного, можно ли поставить ему выпивку, а они обозвали его пидором. Я вспомнил Бимбо – толстяка Бимбо в очках – с окровавленными костяшками пальцев после множества чужих драк, в которые он мог и не ввязываться. Я вспомнил приезды Бимбо, когда я болел, – он был первым в нашей компании, у кого появилась машина. Бимбо был со мной – заполнял собой ту пустоту, которая осталась после смерти моего отца. Я вспомнил Бимбо, моего друга, моего брата, он всегда был со мной в нужный момент. А вот чего я никогда не видел, единственное, чего я не мог припомнить или вообразить, это сетующего Бимбо, извиняющегося или отсиживающегося дома, когда дела идут наперекосяк.

Мой ответ прозвучал, прежде чем я успел обдумать его.

– Я с тобой, братишка, – сказал я. Я сказал это от души. И это напугало меня. Так я и должен был поступить. Бимбо был готов на все ради любого из нас, и я не мог не ответить ему тем же.

– Спасибо, Г, – сказал он, и я услышал его выдох. Я знал, что меня одолевало желание так или иначе отмазаться, и оттого у меня на душе было паршиво. – Спасибо, – еще раз сказал он, словно некто, вонзивший нож в тело, еще и провернул его. На этом он отключился.

Я вернул телефон на пол и уставился на книжные полки на стене рядом с кроватью. Полки были дешевые, черные, я купил их по тридцать баксов и сам собрал, когда моя мать вымотала мне все кишки, сетуя на то, что книги у меня стоят стопками у стены. Она умела так произносить слово «животное», что в нем возникали разные смыслы, о которых я и не подозревал раньше. Оно вклинивалось в твои мозги, ты начинал чувствовать себя грязным и бесполезным. Большая часть полок стала прогибаться, еще не будучи заполненными до конца. Тут был сплошной разнобой – детективы таких авторов, как Джим Томпсон, несколько старых романов, купленных еще отцом, и множество ужастиков в мягкой обложке таких писателей, как Ричард Лаймон, Стивен Кинг и Бентли Литтл.

В середине третьей полки я оставил пустое место, чтобы разместить там маленький алтарь. Бабушка помогла мне сделать его. Алтарь включал ладанку, фотографии бабушки и дедушки, маленькую статуэтку Санта-Муэрте [39], купленную для меня Наталией в магазине, куда часто заходила ее мать, и статуэтку Сан-Лазаро [40], которая стояла на ночном столике моей бабушки до самого дня ее смерти. Я не был слишком религиозным или, по крайней мере, таким религиозным, как Бимбо с его ожерельями, молитвами и свечами, но как и все другие дети, росшие среди хаоса Карибских островов, я верил, что есть силы, которые могут помочь тебе или помочь уничтожить тебя. Я молился Богу, Санта-Муэрте, моему отцу и всем святым и Оришам, которые оказывались поблизости и слушали: «Пожалуйста, пусть эта срань закончится хорошо».

Я вернулся на кухню допить кофе. Моя мать все еще не уходила оттуда, слушала новости и выводила какие-то каракули на оторванном куске желтой бумаги. Она собиралась в магазин, пока не началась Мария. Как только в новостях объявили, что приближается ураган, все побежали по магазинам, и полки в бакалеях острова приобрели такой вид, будто их посетили зомби. Моя мать ненавидела это и предпочитала приходить туда как можно раньше. Возвращалась она с консервными банками, батарейками и бутилированной водой. Я не сомневался, что ее заботливость, ее беспокойство как-то связаны со смертью отца.

– Hijo, voy a comprar agua y eso. Te veo luego[41], – сказала она, потом подошла, поцеловала меня в затылок, взяла ключи и вышла. Я выключил телевизор, допил кофе, размышляя о том, какой вкус на губах Наталии остается после выпитого кофе, потом принял душ в надежде, что горячая вода смоет воспоминания о вчерашнем вечере.

После душа я вернулся в кровать и включил мой маленький телевизор. План состоял в том, чтобы посмотреть что-нибудь и убить время перед встречей в Старом городе, но я заснул, а проснулся от звука звонка. Я думал, это Наталия, но опять ошибся. Она, вероятно, все еще была на занятиях. На экране высветилось имя Таво. Я ответил, уверенный, что он попросит подвезти его сегодня вечером.

– Гейб, – сказал он. Что-то в его голосе было такое, отчего все призраки сна поспешили прочь, а сам я сел и крепче ухватил телефон.

– У тебя все в порядке, чувак? – спросил я. – Тебя подвезти сегодня вечерком?

– Нет, – сказал Таво. – Слушай, что я скажу, чувак. Они… они убили Хавьера.