—

Стена Эль-Морро

История Генри

Они перерезали ему шею

El camino lo abre Elegguá [42]

Акулы

Мы сидели на восточной стене Эль-Морро. Здесь было одно из наших самых любимых мест в городе – место, куда мы шли, когда больше было некуда, где мы составляли всякие важные планы или просто хотели посидеть близ океана. Сегодня все было иначе, нас будто застал шторм, который и не думал утихать.

Перед нами простирался невероятно голубой Атлантический океан, дразнил нас громадным, недостижимым миром, который существовал по другую его сторону. Слева от нас находился Эль-Морро, громадный памятник колониализму. Стена, на которой мы сидели (как я узнал после множества школьных проектов и занятий по истории Пуэрто-Рико, в которых не было ни слова о геноциде народа таино [43] испанцами вплоть до захвата нас Америкой, которая до настоящего времени держала нас в качестве бедной колонии), была построена в XVII веке.

Прямо внизу находилось кладбище Санта Марии Магдалены де Пацци, хотя все его называли Кладбищем Старого города. Национальное сокровище. На этом кладбище упокоилось много известных пуэрториканцев. Хосе Ферре, брат губернатора Луиса Ферре, и Сор Исолина Ферре, пуэрториканская мать Тереза – все они были там. Как и автор песен Рафаэль Хернандес и доктор Хосе Селсо Барбоса. Моим любимцем был Педро Альбисо Кампос – борец за независимость Пуэрто-Рико. Постер с его изображением украшал мою спальню, висел рядом с портретом Боба Марли. Многие из самых известных высказываний Альбисо находили отклик в моей душе, которая противилась жизни в колонии. Cuando la tiranía es ley, la revolución es orden. Когда закон – тирания, то порядок – революция. Si el voto cambiara algo, sería ilegal. Если голосование что-то и меняет, то это изменение незаконно.

Я любил это кладбище и знал все его истории, как и тот факт, что в северо-восточном его углу находилась гробница, известная как la tumba de la bruja [44], там люди разных религий совершали посреди ночи свои ритуалы. Но сегодня кладбище не давало мне утешения. Оно было местом, наполненным призраками, которые не могли нас спасти.

Как и все остальное в Старом городе Сан-Хуана, кладбище находилось недалеко от океана. За долгие годы волны, хлеставшие утес, на котором так выгодно разместился форт Эль-Морро, подточили его снизу. А потому на океанской стороне утеса иногда обнаруживались темные дыры, и остатки старых гробов торчали из земли. После сильного шторма в воде на фоне темной подводной скалы нередко плавала всякая труха из могил. Местные рыбаки отказывались ловить здесь рыбу, а люди не хотели уходить в море на маленьких лодочках, потому что в народе ходило немало историй об исчезновении таких лодок. Все знали истории об акулах, поедавших останки, попавшие в воду с берега. И мы все слышали, что за подводной скалой есть что-то, ответственное за исчезновение лодок, хотя никто не знал, как назвать это что-то. Но мы-то прекрасно знали, кто несет ответственность за эти тела.

Справа от нас находилась Ла-Перла, царство Папалоте, отделенное от Старого города громадной стеной. Ла-Перла – это то, что гринго называют бидонвиль, или трущобы, но за последние два или около того десятилетия там произошли некоторые перемены к лучшему. Там появились места, приятные для глаза: квартал многоцветных домов – розовых, желтых, голубых, красных, – построенных буквально поверх океана. Между ними, словно гигантские впадины на солнечной улыбке, находились брошенные дома и серые, запачканные, исписанные граффити руины. Этот район, который нередко можно встретить в музыкальных видеороликах, с вершины нашей стены выглядел довольно живописно. Это место любили посещать туристы. А еще оно было центром торговли героином на острове и смертельно опасным для тех, кто был здесь чужаком или не знал его особенностей. Год или около того назад Хавьер, Таво и я направлялись на калле Сан-Себастиан, когда натолкнулись на трех пьяных мудаков в шлепанцах и теннисках с поднятыми воротниками, они орали на кого-то, лежащего на земле. У мужика на земле была длинная борода, и он кричал что-то по-английски. Мы его знали. Это был бездомный наркоман, родившийся и выросший во Флориде, звали его Генри, и мы всегда сталкивались с ним, если появлялись в Старом городе. Ему нравилось стрелять сигареты у Хавьера и рассказывать нам истории о своей прошлой жизни, когда он был наемным капитаном, а нанимали его богачи.

Генри нравился нам, а задир мы ненавидели, и это называется отклонением, которое развивается у тебя, если ты растешь чужаком, поэтому мы подошли к трем пьяным и сказали им, чтобы они оставили Генри в покое, или мы набьем их глотки их же зубами. Эта тройка предпочла исчезнуть.

Минуты после того, как ты спасаешь кого-то от побоев, затруднительны. Генри поблагодарил нас медленным, похожим на лягушачье кваканье голосом – такой голос развивается у потребителей героина. Мы ему сказали, что нам это не составило труда, постояли там, не зная, то ли вызвать ему «Скорую», то ли помочь подняться с земли, а самим продолжить наши развлечения. Наконец Хавьер сказал Генри, что он жаждет выпить кофе, и нам всем пора отправляться в маленькое кафе на Плаца-де-Армас. Хавьер был хороший парень, и я пошел на это, зная, что ложь про кофе – это для того, чтобы накормить Генри, а не давать ему деньги, на которые он купит новую порцию героина для своих вен. Генри кивнул.

Несколько минут спустя Генри, перед которым стоял апельсиновый сок и сдобная булочка, поднял руки и принялся есть, а Таво, Хавьер и я сидели, попивая кофе. Я видел много покалеченных рук – от несчастных случаев, от работы на стройке, от драк, – но руки Генри не были похожи ни на какие другие из тех, что я видел. Кроме грязи, ломаных желтых ногтей на них была кровь, куча царапин, кажется, инфицированных, а на ладонях у него были темные пятна. Он прикасался к ним и морщился. Я спросил, что это такое у него с руками.

Генри рассказал нам, что много лет назад Папалоте украл у кого-то лошадь просто для того, чтобы доказать им, что может. Вскоре животное умерло. Или его пристрелили – точно Генри не знал. Независимо от причин смерти животного, факт оставался фактом: огромная лошадиная туша лежала на его земле и быстро разлагалась под лучами безжалостного солнца. Чтобы решить эту проблему, он подъехал к одному из мест, где вел свой бизнес, и предложил четырем первым попавшимся наркоманам по пятьдесят баксов на рыло за то, чтобы перетащить мертвую лошадь к скалам на границе Ла-Перлы и сбросить ее на корм крабам и другим морским животным.

Пятьдесят долларов для наркомана – это целое богатство, а быть на дружеской ноге с наркобароном тоже казалось неплохой идеей, а потому Генри и трое других быстро согласились. Вооружившись только своей сомнительной силой и двумя веревками, эти четверо отправились выполнять задание. К несчастью, оказавшись в воде, они поняли две вещи: волны гораздо сильнее, чем кажется, а что касается перемещения по подводным скалам, то рассказывать об этом куда как легче, чем перемещаться, в особенности если ты при этом еще под героиновым кайфом тащишь мертвую лошадь и не привык гулять по острым камням.

Четверке все же удалось добраться до места и привязать лошадь к скале, но на это ушло гораздо больше времени, чем они рассчитывали. К тому времени, когда они закончили, солнце уже уходило за горизонт и начинался прилив. Они собрались возвращаться, когда Генри увидел что-то торчащее из воды, оно не было похоже на краба или что-либо другое, что могло здесь оказаться. Он стоял и смотрел, уверенный, что это либо игра света или шутка, но потом понял: не то и не другое.

Это было что-то, похожее на человека. Он побежал. Они все побежали, вот только даже ходить по камням больно, что уж говорить о беге, а потому они несколько раз падали и приземлялись на морских ежей. Черные пятна, к которым он прикасался, были иголками, которые все еще оставались у него под кожей. Он сказал, что вытаскивал их два дня, и боˊльшую часть ему удалось вытащить. Он надеялся, что они неглубоко ушли под кожу и выйдут сами.

Мы решили, что Генри закончил свой рассказ, но мы ошибались. Своими разбитыми, трясущимися руками Генри разломал булочку пополам, на каждую половинку насыпал сахара и мигом проглотил. Потом в три глотка выпил маленькую баночку сока, вернул крышку на горлышко и продолжил повествование.

– Когда мы подошли к берегу, Папалоте ждал нас. Он смотрел, как мы работали, хотел убедиться, что платит за заказ, выполненный как ему нужно. Я не сомневаюсь, что если бы ему не понравилась наша работа, то мы бы, все четверо, получили по пуле между глаз. В общем, он велел нам залезть в кузов пикапа, припаркованного на вершине холма над коротким бережком внизу в конце Ла-Перлы. Он подвез нас к одному из его двух баров. Когда мы приехали, он заставил нас вылезти из пикапа и сказал, чтобы мы шли в бар. Когда мы расселись, он дал нам немного пива и предложил работенку.

На скалах ему требовалось больше рабочих рук. Он сказал, что лошадь была маленьким испытанием, а мы будем носить туда тела. Платить он предложил героином, и мы сразу же согласились. Потом он встал и сделал движение рукой. Через секунду у нас к виску каждого был прижат пистолет. Он сказал, что теперь мы его работники и должны держать язык за зубами. Если ему станет известно, что кто-то из нас сообщил кому-то на стороне о нашей с ним договоренности, то он убьет нас и наймет других «наркодолбоебов»…

В какой-то момент рассказа Генри Таво, Хавьер и я подались вперед. Да, в мозгу Генри было полно химии, которая навевала всякие видения. Нет, мы не думали, что можем верить всему его рассказу. Но его слова выстраивались в идеальном порядке и совпадали с теми историями, что мы слышали с самого детства, историями о жизни за скалами перед Ла-Перлой. Говорят, в каждой истории есть доля правды, и то, что рассказал нам Генри, превращало эту вероятность в нечто такое, что мы не в состоянии были переварить.

– И что же оно такое? – спросил я у Генри. – Что пожирает эти тела? Что такое вы приняли за человека?

Генри посмотрел на меня. У него были зеленые глаза, которые, уверен, помогали ему покорять женщин, или мужчин, или кого уж ему там хотелось покорять в те времена, когда он был наемным капитаном. Теперь его глаза горели, как контрабандные алмазы, в которых мелькало все то, что он потерял.

– О таких вещах тебе лучше не знать, мой друг, – сказал он.

О наркоманах я твердо знал одно: нередко им нужно быть где-то в другом месте, они пребывают в постоянном состоянии движения, подстегиваемого постоянным поиском следующей дозы, и Генри в этом смысле ничем не отличался от других наркоманов. Прежде чем я успел расспросить его подробнее, он пробормотал что-то о том, что ему нужно идти в парковочный гараж, где он должен повидаться с другом. Он промокнул кровь на своих руках салфеткой, которую получил в придачу к булочке, встал, поблагодарил нас за еду и за то, что протянули ему руку помощи, когда три чувака мутузили его. Потом махнул окровавленной рукой и отошел от столика на несколько шагов. Мы с Таво и Хавьером переглянулись, вопросов у нас было пруд пруди, и тут Генри повернулся, посмотрел на нас своими зелеными глазами, которые – я был в этом уверен – когда-то имели цвет чистой океанской воды на мелководье.

– Четырнадцать лет я прослужил капитаном и ни разу не наступил на морского ежа, – сказал он. – А посмотрите на мои руки теперь, – он показал свои искалеченные ладони – вытаскивание иголок ничуть не улучшило их вида. – Держитесь подальше от гребаной наркоты, ребята.

Я хорошо запомнил эту историю, потому что она была необычная и кровавая, как лучшие из историй, что были у Сан-Хуана. Но еще я запомнил ее, потому что мы регулярно покуривали травку, а время от времени пробовали галлюциногенные грибы, или таблетки, или нюхали кокаин на вечеринках, но всегда держались подальше от героина. Когда мы пересказали Полу и Бимбо историю Генри, они не стали шутить по этому поводу. Тот факт, что они тоже воздерживались от героина, был свидетельством правдивости этой истории. Странно, как уничтоженные жизни могут иногда без всяких усилий предложить спасение.

Я подумал об убитом в парковочном гараже, а потом – о Хавьере. Он умер в одиночестве. Он умер в страхе. Ему все это говно и даром было не нужно.

Потом я подумал о копах: придут ли они к нам задавать вопросы? Потом я вспомнил утреннюю новость: за выходные произошло двадцать два убийства. Мы привыкли к слезам. Странная смесь страха и злости заполнила пустоту грусти, образовавшуюся в моей груди после звонка о Хавьере. Вся эта треклятая страна и дня не смогла бы прожить, если бы кто-то не ушел из жизни, не был бы убит. Копы не придут спрашивать о Хавьере. Всем на это насрать.

– Ты знаешь, что случилось? – спросил Пол. Судя по виду, он был спокоен, но его налитые кровью глаза и распухшее лицо говорили об ином.

Таво, когда объявился, старался, как мог, чтобы сообщить нам все о том, что случилось, но это было слишком тяжело для него, и ему удалось только расплакаться и нас довести до такого состояния, в котором мы присоединились к нему. Обнимая своих друзей на стене, я вспомнил такие же объятия на поминках Марии. Перед моим мысленным взором возникла ее улыбка с фотографии. Хотелось мне, чтобы мы вскоре снова научились улыбаться.

– Его убили. Прямо перед его домом. Они… они перерезали ему шею. Он истек кровью. Утром его нашел сосед, уходивший на работу, – голос Таво снова надломился.

«Ему перерезали горло».

«Он истек кровью перед своим домом».

Эти слова что-то сделали со мной. Смерть есть смерть, но, когда ты не знаешь подробностей, ее легче принять, понять, спрятаться где-нибудь между «все умирают» и «всякая херня случается». Но данный случай был другим. Преднамеренным. Умышленным.

Несколько секунд мы хранили молчание. Таво шмыгнул носом, и звук океана в моих ушах затмил все.

– Ему разрезали шею? – спросил Бимбо. Голос его звучал тихо. Казалось, что он осторожно взвешивает эту мысль.

– Именно так, чувак. Блядь. И… и вырезали его глаза, – Таво сделал глубокий дрожащий вдох. Я понимал все слова, что он произнес, но все вместе они не имели смысла. Это, вероятно, какая-то ошибка. Таво снова судорожно вдохнул и попытался было сказать что-то, глядя на Бимбо, но только произвел какой-то странный звук и подавился словами, которые пытались выйти из него. Потом он взорвался слезами, рыдания душили его, словно какой-то чудовищный кот пытался процарапать путь наружу через его глотку.

– Блядь! – сказал Пол. – Блядь, это пиздец какой-то. Настоящий пиздец. Его глаза! Estaban tratando de mandar un mensaje… [45] – Он посмотрел на Таво и вернулся к английскому. – Между тем, что они сделали с Хавьером, и тем, что Бимбо сделал с тем чуваком в парковочном гараже, существует очевидная связь, только дебил этого не заметит…

– Слушайте, – прервал Пола Бимбо. – Теперь не имеет никакого значения, что я хуячил по его голове баллонным ключом. Хавьера они убили, потому что поймали его в одиночестве. Что, если теперь они придут за тобой, П? Что тогда?

Пол молчал. Мышцы по бокам его челюсти ритмично двигались, посылая малую рябь на его щеки. Я подумал, что он пытается коренными зубами перетереть свою скорбь, чувства вины и ярости.

– И что нам теперь делать, черт побери? – сказал Таво упавшим голосом. Он всегда был сдерживающим фактором в нашей компании, и, видя его теперь потерянным ребенком, я чувствовал, как меня снова начинает ломать.

– Прежде всего мы должны, блядь, успокоиться, – сказал Бимбо. – Потом всем вам нужно оружие. Если бы Хавьер вооружился, то не случилось бы…

– Ты уверен? – спросил Пол.

Бимбо повернулся к нему, и мне несколько мгновений казалось, что он собирается замахнуться. Если они свалятся с этой гребаной стены…

– Я ни в чем не уверен, П, – сказал Бимбо. – Я знаю только, что моя мать мертва, а теперь мертв и Хавьер, и любой из нас может стать следующим. И теперь… да, теперь я убью их всех и…

– Убьешь всех? «Все» – это кто? – спросил Таво. Бимбо, когда говорил, смотрел на Пола, он словно объяснял что-то, но теперь он, прежде чем начать говорить, повернулся и посмотрел на Таво. Его взгляд смягчился, но не сильно.

– Этот чувак с бородой. Возможно, он знает, с кем нам надо поговорить. С чуваком, который раздает оружие людям. Я уверен, он знает, кто нажал на спусковой крючок. Как только и мы узнаем это, я хочу их устранить.

– Послушай меня, чувак, – сказал Таво. – Ублюдки, что убили твою мать, заслуживают смерти. Я это понимаю. Но что будет потом? Мы получили кое-какую инфу от мужика в гараже, а на следующий день убивают к чертям Хавьера. Он… не заслужил того, чтобы они… Ты и вправду думаешь, что если мы прикончим еще двух сукиных сынов в районе, то на этом дело и кончится?

Бимбо положил руку на плечо Таво и посмотрел вдаль, его глаза прочесывали Ла-Перлу.

– Те, кто нажимал на спусковые крючки, заплатят за то, что сделали. Я не знаю, почему Папалоте заказал мою мать, но я убью тех уродов, кто сделал это. У меня есть план, способ заставить их смотреть в другую сторону, пока я буду делать это. Я сделаю это один, если вы все откажетесь…

– Нет уж. Ты просто спятил, чувак. Я выхожу из игры, – сказал Пол. Мы все посмотрели на него.

– Дай ему договори…

– Нет, не надо, – оборвал меня Бимбо. – По правде говоря, все идет, как и должно идти. Я все понял. Я доведу дело до конца один, если придется. Я хотел отомстить за мою мать, но теперь я хочу отомстить за нее и за Хавьера.

– Я тебе уже сказал, что я с тобой, старик. –  Я понятия не имел, хотел ли я этими словами утешить Бимбо, или показать Полу, что он трус и плохой друг, или донести до призрака Хавьера, что я хочу, чтобы ублюдки, которые убили его, заплатили за то, что сделали. Мне было все равно. Все пошло наперекосяк.

– Дальше без меня. – Пол поднял руки. Впечатление было такое, будто он пытается остановить стаю собак. Он отступил на несколько шагов. – Вы все спятили, – он показал вниз на Ла-Перлу. – Я все понимаю, Бимбо. Правда. Но нам это не потянуть. Ты всегда говорил, что на улице есть разные уровни, а теперь ты собираешься спуститься нахер на последний из них и устранить парней Папалоте без… почти без помощи твоего дядюшки и нас троих? Tú estás loco pa’l carajo, tipo [46]. Нетушки, дальше без меня. Я на это не гожусь. Извини.

Пол развернулся, сделал несколько шагов, наклонился, чтобы положить правую руку на стену и спрыгнул. На секунду он исчез из поля зрения. Солнце быстро исчезало за горизонтом, и мир темнел, как и наши души. Все молчали. Потом появилась голова Пола. Он шел вверх по склону холма, удалялся от стены. И ни разу не оглянулся.

Голоса в моей голове сходили с ума.

Хавьер мертв.

Еще два чувака.

Когда ад стал предметом наших разговоров? Это было невозможно. Я должен отговорить Бимбо от этого.

– Этот… этот твой план, – сказал Таво, сделав еще один глубокий вдох. Его голос заставил меня сосредоточиться на чем-то ином, чем на шуме в моей голове. – Я хочу его знать. Я не хочу, чтобы ты выполнял его в одиночестве, но если у тебя нет хорошего плана… не знаю, Бимбо, это слишком.

– Слишком, – сказал Бимбо.

Я хотел, чтобы он добавил что-нибудь еще. Мне требовалось услышать что-нибудь убедительное. Я хотел услышать, что у его дядюшки уже подготовлена армия, готовая к бою, а мы можем пересидеть это. Я хотел, чтобы Пол вернулся и извинился за то, что вел себя как последний мудак, и сказал бы, что остается – со своими братьями, – несмотря ни на что?

Но Бимбо молчал, обводил взглядом разноцветные дома внизу. Таво посмотрел на океан, волнующийся под темными тучами. Я знал, он чувствует почти то же, что и я. А может быть, он думает, не вернуться ли ему в Нью-Йорк, не оставить ли позади всю эту хрень. Я посмотрел на горизонт, на нечеткую линию, за которой всегда прятался остальной мир, всегда ждал. Я увидел последнюю дольку солнца, исчезающую за горизонтом. Даже солнце не хотело оставаться здесь ради этого.

На улицах все еще были люди, несколько семей с детьми собирались уходить домой, а кто-то только приехал в Старый город Сан-Хуана, чтобы погулять и выпить в последний день перед штормом. Обе эти группы принадлежали к иному миру, чем тот, к которому принадлежали мы. Мы стали частью чего-то ужасного, чего-то такого, от чего никто из нас не мог уйти. Темнота, к которой мы обычно относились как к предвестнице чего-то хорошего, теперь ощущалась как угроза.

Бимбо глубоко засунул руку в карман и вытащил оттуда цветные бусы. Красные с черными. Он распутал их, одни дал мне, другие Таво.

– Что это? – спросил я.

– El camino lo abre Elegguá, – сказал он. – Потом он посмотрел на Таво. – Элегуа – это Ориша, который открывает все пути. Он двигается медленно и делает то, что требуется. Мы сделаем то же самое. Бусы – для защиты. Даже если вам кажется, что это глупо, пожалуйста, носите их.

Мы с Таво одновременно надели через головы бусы себе на шеи. Бимбо наклонился и положил еще одни бусы на стену.

– Это для Хавьера, – сказал он. У Бимбо были еще бусы, но он ничего про них не сказал, просто вернул в карман.

Мы постояли на стене еще несколько минут, смотрели на лежащие на стене бусы, не желая принимать их смысл. Хавьера убили. Боль от этого была такая сильная, она проникала в каждую мысль, какая приходила мне в голову.

Немного спустя Бимбо заговорил.

– Ты, Гейб, все еще думаешь о той истории, что мы слышали, – о том существе, которое пожирает трупы после сильных штормов?

– Думаю, Б. Все время думаю.

– Так оно всегда и происходит. Кто-то всегда пытается сожрать тебя, ты знаешь об этом? Нас окружают акулы, даже когда мы ходим по твердой земле.

Я понятия не имел, что он хочет этим сказать, но мне не понравились его слова.

– Надвигается ураган, – сказал он. Он был прав. Над нами и у неба над океаном был зловещий вид. – Его назвали… Мария. Ураган, возможно, остановит все, и весь остров погрузится в темноту на несколько дней, если не недель и месяцев. Как и всегда. В этой темноте мы превратимся в акул. Мы будем акулами за мою мать, так? За Хавьера.

– Так, – сказали мы с Таво. И добавить было нечего.