—
Картина насилия
Телефонный звонок отчаяния
Обряд очищения
Три тысячи мертвецов
Неловкое присутствие
В машину Бимбо мы вернулись сами не свои. У меня накопилась такая куча вопросов, что, как только один появлялся из сумерек моего мозга, следующий, несформировавшийся и туманный, уже начинал выталкивать еще сырую мысль, грозившую вот-вот материализоваться. Вне машины мир продолжал быть темной свалкой сломанных деревьев, мусора, проводов и упавших столбов.
Через пятнадцать минут мы вошли в дом Бимбо. Диван был в пятнах крови в том месте, где находилось тело.
– А где Рауль? – спросил я у Бимбо.
– Исчез, – сказал он. – Я кое-кому написал. Не хотел, чтобы труп тут смердел, пока мы заняты делом.
Бимбо больше не был похож на более крупную, более злую, более старую версию себя самого. Теперь он был похож на Бимбо. Что-то внутри меня признало необходимость испытать радость в связи с возвращением моего друга, но вместо ликования я чувствовал опустошение.
Бимбо словно сдулся. Таво был сама грусть. Пол, казалось, жаждал исчезнуть.
Все, как и я, чувствовали опустошение.
Месть может быть самым мощным движителем в мире, но, если тебе сопутствует успех, ты глушишь этот движитель и остаешься ни с чем.
Бимбо дал нам по галлону воды, кинул кипу трусов и футболок на стол, чтобы мы могли смыть соленую воду с наших тел и снять слишком тесные, просоленные джинсы с наших уставших ног.
В какой-то момент появилась Альтаграсия, вид у нее был сонный, а волосы собраны в какой-то немыслимый пучок. На ней была одна из футболок Бимбо. Бимбо подошел к ней, сказал несколько слов и проводил назад, придерживая ее рукой за спину.
Я позвонил Наталии – хотел убедиться, что она добралась до дома. Она ответила на второй гудок.
– Послушай меня, детка, я тебя люблю, – сказал я, как только услышал ее голос. – Я поеду с тобой хоть на край света. Я просто… я хочу быть с тобой.
Коротко и ясно. Она заплакала.
– Я столько времени ждала от тебя этих слов, Гейб, – сказала она. – Но ты их не говорил. Ты предпочитал лгать. Ты рисковал своей жизнью. Ты рисковал жизнью матери и моей тоже. Ты делал все то, что я просила тебя не делать, – она тяжело вздохнула. – Меня приняли на курсы медсестер в Техасский университет в Остине. Завтра я уезжаю.
Я не знал, что ей сказать, а потому не сказал ничего. Наталия отключилась. Я перезвонил. Она не ответила.
Я сидел и думал обо всем на свете. Туман уже затягивал все, что случилось этой ночью. Травма делает такое с людьми. Я надеялся, что со временем это будет так же, как с признанием личности в человечке-огуречике – минимальных признаков для этого вполне достаточно. Я подумал о Поле и Синтии. Я подумал о Бимбо, который вечно ищет что-то, чтобы не застояться. Я подумал о Таво, который находит кого-то. Все и всё постоянно пребывало в движении. Я не мог это остановить, не мог цепляться за осколки того, что я любил, по мере того как оно меняется и время берет свое. Наталия была моим планом, моим убежищем, моим будущим. А теперь она ушла. Я сделал много чего плохого и потому потерял ее.
Утренний свет показался нам замечательным даром, какой мы когда-либо получали. Пол очень рано получил эсэмэску. Он ушел, когда небо над домом Бимбо приобрело вид лужи из дешевого апельсинового сока с крапинками черных облаков. Я отправил матери сообщение, в котором написал, что со мной все в порядке, что я с ребятами, что мы тут развлекаем друг друга.
Таво ушел через несколько минут после Пола. Сказал, что хочет принять душ и спать до завтрашнего дня.
– Пойдешь на берег, когда проснешься? – спросил я него.
– Ты же знаешь, – сказал он. У него появилась такая широкая улыбка на лице, что я почти забыл, какую ночь мы пережили. Я хотел спросить у него, что ему сказала рыба, но это показалось мне чем-то сугубо его личным делом.
Бимбо обнял меня, когда мы остались вдвоем.
– Ты все это время был со мной, старик, – сказал он. – Я твой должник.
– Ты ничего мне не должен, Б, – сказал я. – Ты сделал бы то же самое для меня.
– Уверяю тебя, ни хера подобного я бы не сделал.
Мы рассмеялись. Потом Бимбо сказал:
– Да нет, сделал бы. Для любого из вас. Даже для Пола.
Бимбо был в ванной, а я уже собирался ехать домой, когда на кухне появилась Альтаграсия.
– Ты можешь провести обряд очищения? – спросил я по-испански. Я в первый раз разговаривал с ней. После того, что она сделала с Раулем, очищение не казалось делом таким уж немыслимым.
Альтаграсия кивнула, подошла к маленькой морозильной камере, стоявшей у них на кухне. В ней было полно льда, а хранилось то, что лежало в холодильнике, когда по проводам шел ток. Альтаграсия достала яйцо из камеры и подошла ко мне.
Я сидел на кухонном стуле. Альтаграсия встала сзади и принялась бормотать молитву. Слов я не мог разобрать, но они были утешительными. Она круговыми движениями потерла яйцо о мою макушку, потом о щеки и шею.
Когда она закончила, я почувствовал, что мне стало легче.
– Sácalo de aquí que está lleno, – сказала она. – Tíralo afuera.
«Унеси его отсюда, оно переполнено».
Я поблагодарил ее, и она вернулась в свою комнату. Когда появился Бимбо, я обнял его на прощанье и вышел.
Яйцо я выбросил в сточную канаву перед домом Бимбо. Оно треснуло. Вместо прозрачного белка и желтка, какие ожидаешь увидеть в яйце, из скорлупы пролилась какая-то клейкая черная жидкость. Черная клейкая жидкость шевелилась, отражая солнечные зайчики. Я наклонился, чтобы лучше видеть. В темной массе двигались черви. Я хотел было раздавить каблуком этих червей, но желание не прикасаться к ним было сильнее. Я открыл дверь моей машины, сел за руль и поехал домой.
Некоторое время я спал, потом меня разбудил кошмар, в котором темные существа тащили меня в океан, калечили мое тело о безжалостный риф. Вода в моем кошмаре была окрашена моей кровью. Но прежде чем сон почернел, я увидел верхушки какого-то циклопического места. Я знал, что мир сна реален. Я проснулся испуганным и в поту.
Внизу моя мать слушала маленький радиоприемник и попивала кофе. Увидев ее, я словно вернулся в свою жизнь, в ту, в которой жил, прежде чем случилось все это, в жизнь до Марии.
Я собирался спуститься вниз и выпить немного кофе, когда пришло сообщение от Бимбо: У МЕНЯ ЕСТЬ КОЕ ЧТО ДЛЯ ВСЕХ ВАС И ГЕНРИ ВСТРЕТИМСЯ
Я не стал отвечать ему, а сразу позвонил, потому что хотел узнать, чем была его жизнь (его разум) в те часы, что прошли, когда мы разъехались по домам. Он ответил, голос у него был счастливый.
– Привет, Г, – сказал он.
– Научись писать эсэмэски, старик. Они у тебя такие, будто ты набираешь текст с закрытыми глазами и костяшками пальцев.
– Как насчет встретиться у меня в три часа? Тогда я смогу отдать тебе твое, а потом мы сможем пойти куда-нибудь и устроить праздник живота.
– Отлично. Пол и Таво в курсе?
– Сейчас я им напишу. А чем им еще заняться, кроме как сидеть, наслаждаться собственной вонью и ждать, когда вернут электричество.
Я отключился, посмотрел новости по телефону. Аккумулятор у меня садился. Придется ехать к Бимбо помедленнее, чтобы успеть подзарядить его в машине. В Ла-Перле ничто не работало. Погибло почти три тысячи человек, а еще больше народу пропало без вести. Больницы и морги были переполнены, никто не знал, что делать с телами, потому что рефрижераторы были переполнены уже на второй день Марии, а потом покойников клали куда угодно, где находилось свободное место. Вода, которую мы получали, была грязной и не предназначалась для питья. Лекарства во всех аптеках острова кончились. Открывшиеся магазины были вычищены за несколько часов. Автозаправки задирали цены, а лавчонки при них были закрыты, потому что в них ничего не осталось.
Никто не знал, когда дадут электричество.
Я бросил чтение и оделся. Я мог заново покрасить нашу дверь. Я мог избавиться от этого пистолета. Я мог посидеть с матерью. Но все это могло подождать. Прежде всего я должен был помириться с Наталией.