—

В волчьей пасти

Звуки в темноте

Гордыня убивает

Весы

Одержимый

Внутри дома Папалоте стояла полная тьма – увидеть что-либо было невозможно. Мы стояли вплотную друг к другу и не могли разглядеть лиц.

Из бассейна донесся какой-то звук. Мы повернулись. Там что-то двигалось. Рябь, которую подняло это что-то, все еще была видна в лунном свете.

Бимбо включил фонарик. Словно солнце пробралось в комнату и ослепило меня. Я закрыл лицо руками и попытался проморгаться. Бимбо направил фонарик в пол. Белые плитки отражали свет фонарика и освещали все ровным светом, не ослепляя нас.

– Ты уверен, что это?..

– Нет, Т, – сказал Бимбо. – Но иначе я ни хера не вижу.

Мы находились в столовой, где стоял большой стол с дюжиной стульев и большой люстрой над ними. По углам и вдоль стены за столом здесь тоже стояли растения. Бимбо посветил фонариком вглубь дома. Столовая переходила в пространство, где лежал бежевый ковер, на котором посредине стоял черный кофейный столик. На кофейном столике расположилась странная стеклянная фигура, напоминавшая балерину со щупальцами вместо рук и ног.

В комнате стояли три дивана разных размеров, телевизионный кабинет расположился у стены справа, а сам телевизор на стене был даже больше, чем тот, что мы видели в доме Эль Брухо. На столике в телевизионном кабинете некоторое место занимали другие стеклянные фигурки и несколько растений.

– Включите телефоны и подготовьте оружие, – сказал Бимбо.

Мы с Полом сделали то, что он сказал, телефоны мы держали в левых руках, а в правых – пистолеты, целясь в темноту за пределами досягаемости лучей фонариков. Мне было не по себе, чувствовал я себя неуютно. Мне требовался душ и ночь полноценного сна с кондиционером, работающим на полную катушку. Но я прошел вглубь дома, пытаясь ступать бесшумно.

Дом казался пустым. Если они спали, то, вероятно, на втором этаже. Трудно было поверить, что дом набит вооруженными людьми. Бимбо в конечном счете был прав. Время мы выбрали идеально. Все были усталыми, злыми, потными, раздраженными. Все сидели по домам, старались не напрягаться, потому что даже воды принять душ не было. Люди заперлись в своих домах, ждали, когда страна очухается, когда восстановит хоть жалкое подобие нормальности. Тот факт, что здесь мы никого не увидели, имел резонные основания. К тому же Папалоте унаследовал империю, которую построили его дед и отец. Люди боялись его империи и уважали ее. Сюда даже копы не заглядывали. Ла-Перла была государством со своими законами, и никто не осмеливался прийти в нее и совершить что-либо подобное тому, что собирались совершить мы. Иными словами, никто еще не доходил до такой грани безрассудства и глупости.

Soberbia. Гордыня. Возможно, она была самым большим грехом Папалоте. Или его слабостью. Время от времени моя абуэла говорила об этом, когда рассказывала про призраков и демонов. La soberbia mata [121], говорила она каждый раз, видя по телевизору какого-нибудь богача, выставляющего напоказ cвой дом. Или кого-нибудь на улице с шеей, запястьями, пальцами, увешанными драгоценностями. Гордыня убивает. Надеюсь, она была права.

Мы прошли по просторной кухне. В раковине лежали груды грязной посуды, на маленьком столике – стопка газет. Рядом с диваном стояла пара кроссовок для тенниса. Если не считать этих мелочей, то в остальном на кухне ничего больше не было – жилище человека, который редко бывает дома.

Лестница находилась слева от кухни. Если Папалоте оставался дома, то он сейчас был именно там – наверху. Идти больше некуда. Бимбо начал подниматься первым. Потом остановился, выключил телефон и повернулся к нам.

– Никакого света. Мы не хотим, чтобы он подготовился к нашему приходу. Я намерен подняться туда, найти его и застрелить, – сказал он. – Идите за мной. Убивайте все, что движется.

Мое сердце пыталось выпрыгнуть из груди. Я выключил телефонный фонарик. Мы погрузились в полную темноту. Мы остановились в ожидании, когда наши глаза приспособятся. Несколько секунд – и Бимбо продолжил движение, его грузное тело медленно, крадучись, поднималось по ступенькам.

Я держал в одной руке телефон, пистолет в другой. С лестницы можно было видеть то место, которое мы только что пересекли, и задний двор. Вода в бассейне все еще двигалась, из нее высовывалось что-то темное и округлое. Я надеялся, что выходить отсюда мы будем не тем путем, которым пришли.

Бимбо поднялся до самого верха лестницы. Мы все замерли, прислушиваясь, пытаясь сфокусировать внимание. Сквозь окно в дом проникало достаточно лунного света, в котором мы могли видеть. Слева был коридор. Мы не знали, сколько здесь комнат, но в одной из них, вероятно, находился Папалоте.

Я понял, что звуки ночи сюда едва доходят, и потому нам стал слышен новый звук, который смешивался с последствиями наших попыток дышать бесшумно и шагать по ступеням: гул двигателя. Это было подобно непрекращающейся вибрации где-то вдали. Генератор. Тихий. Может быть, на крыше, чтобы никому не пришло в голову его украсть. Негромкий генератор – это имело смысл. Папалоте мог себе позволить генератор высшего класса, который производил шума не больше, чем триммер для выравнивания бороды. Вот почему мы услышали его только сейчас. Вот почему двери были закрыты. Вероятно, кондиционер у него работал. Черт побери, эта хрень, вероятно, имела достаточную мощность, чтобы подавать ток в кондиционер, холодильник, на пару ноутбуков и громадные телевизоры, что мы видели.

Но двери были закрыты – вот что имело значение. Элегуа устранил еще одно препятствие.

Мы стояли, не двигаясь, прислушивались.

Раздался еще один звук. Поначалу слабый, потом он исчез. Потом вернулся. Мы ждали. Звук повторялся ритмически.

– Храп, – сказал Таво. Он был прав.

– Он доносится оттуда, – прошептал Бимбо, показывая в конец коридора, в его голосе слышалось ликование.

На разговоры или составление плана у нас не имелось времени – а когда он у нас был, этот план? – как не было его и на то, чтобы посмотреть друг на друга и довериться коммуникационным способностям наших глаз.

Бимбо тронулся с места. Двигался он медленно. Мы пошли следом.

Храп стал громче.

Мы подошли к закрытой двери справа.

Бимбо приложил к ней ухо, потом отпрянул.

Пошел дальше.

Следующая дверь была на другой стороне коридора. Бимбо подошел, приложил к ней ухо. Он оставался в этой позе, казалось, целую вечность.

Наконец Бимбо отодвинулся от двери, поднес руки к животу и снова включил фонарик телефона. Целую секунду фонарик горел без помех, потом Бимбо приложил экран к своей футболке, подался к нам.

– Включите фонарики, – сказал Бимбо таким тихим голосом, что мне даже показалось, что это игра моего воображения. – Нам нужно его увидеть, а свет его ослепит и собьет с толку. Идем.

Вот оно.

Бимбо повернулся к первой двери. Таво и Пол сделали то же самое. Мы прижали телефоны к нашим телам, а я послал еще одну молитву всем, кто был в моем списке.

Бимбо открыл дверь, и мы бросились внутрь, вспышка хаотичного света наполнила комнату. Комната оказалась больше, чем я предполагал. В ту первую секунду я увидел большую кровать с высоким черным оголовником, чьи-то фигуры на кровати, на стене телевизор, два прикроватных столика и две двери. Фотографии на стене. Несколько ламп. Шевеление на большой кровати. Легкие голубые простыни взлетели в воздух.

Из-под простыни появилось лицо Папалоте, удивленное, с прищуренными глазами.

Бимбо нажал спусковой крючок. Звук эхом отдался от стен спальни. Папалоте нырнул и притворился маленьким. Щепы отлетели от оголовника слева от него. Он остался невредим.

Папалоте хватал что-то с ночного столика. Мы с Полом одновременно нажали спусковые крючки, оголовник взорвался прямо над его головой. Его тело рывком подалось назад. Все вокруг было в хаосе.

Спальня погрузилась в хаос. Свет наших фонариков повсюду. Мир превратился во фрагментированный ад. Я старался направлять свет на кровать и одновременно держать под прицелом Папалоте.

Кто-то шевельнулся на другой стороне кровати.

Я увидел длинные черные волосы и большие глаза.

Женщина.

Проклятье.

Бимбо сместился в сторону, сделал несколько шагов к кровати и три раза нажал спусковой крючок. Он целился в тело на кровати. Ни один из его выстрелов не пришелся в оголовник. Кто-то вскрикнул, и раздался еще один выстрел.

– Хватай ее! – крикнул Пол. Таво бросился на другую сторону кровати. Женщина отпрянула назад. Ее крик не был похож ни на что слышанное мною прежде. Он напомнил мне тот звук, что раздавался в доме Эль Брухо, но здесь звук исходил изо рта женщины. Я боялся, что она исчезнет, а потом появится рядом со мной с широко раскрытым ртом, полным крупных зубов. Таво ухватил ее, стащил с кровати. Ее тело было исполосовано темными шрамами.

Бимбо подошел к кровати, сделал еще два выстрела, таких же громких, как и предыдущие. Кто-то наверняка слышал их. Нам нужно было уходить.

Я двинулся к Бимбо. Он протянул руку к кровати, стащил с нее простыни. Я направил на кровать свет фонарика, пистолет по-прежнему был передо мной.

Папалоте был ранен несколько раз. Темная кровь пятнала голубую простыню. Его кожа на груди была смесью чернил и крови. Он посмотрел на Бимбо.

– Te voy…

– ¡María, hijo de puta! [122] – сказал Бимбо. Он засунул пистолет за пояс джинсов на спине и принялся молотить Папалоте.

Бимбо двигался, как одержимый, он словно хотел уничтожить Папалоте голыми руками. Он бил кулаком, царапал ногтями, покряхтывал. Папалоте пытался защититься, но в нем уже сидели несколько пуль, а Бимбо был безжалостен.

Папалоте пытался развернуться, уползти. Бимбо ухватил его, швырнул на кровать. Папалоте скатился на пол. На нем были только трусы. Бимбо принялся пинать его ногой. Папалоте свернулся в мяч.

Я думал о Марии и Хавьере. Я вспомнил мою мать в луже крови. Я подошел и тоже принялся пинать Папалоте.

К нам присоединился Пол.

Женщина снова вскрикнула. Пронзительный звук надрывал мои уши, вынуждал морщиться, но сейчас важнее всего была месть Папалоте. Речь шла о том, что он должен заплатить за все.

Мы собирались забить его до смерти. Меня это вполне устраивало.

Бимбо перестал пинать Папалоте и снова вытащил пистолет. Он тяжело дышал. А теперь он наклонился и приставил пистолет к голове Папалоте.

– Ты убил мою мать, ублюдок. А теперь назови ее имя, прежде чем я пошлю тебе пулю в голову.

Папалоте лежал, обхватив голову руками. Теперь он опустил их и повернулся лицом к Бимбо.

– Кто ты?

– Я сын Марии, – сказал Бимбо.

– Кто?..

– Сын Марии! Назови ее имя.

Бимбо подался вперед и надавил стволом пистолета на лоб Папалоте, словно пытался пробить его. Папалоте застонал.

– Сядь, – сказал Бимбо. – Быстро!

Папалоте оттолкнулся от пола, принял сидячее положение. Лицо его превратилось в кусок мяса. Он был красивым человеком со сломанной скулой и разорванной губой.

– Мария. Назови ее имя. – Бимбо держал пистолет перед лицом Папалоте.

Папалоте пребывал в недоумении. Потом что-то щелкнуло в его голове. Он понял, о чем идет речь.

– Это та глупая сука из «Лазера», которая хотела захватить…

Бимбо нажал спусковой крючок.

Первая пуля отбросила голову Папалоте на матрас. Бимбо выстрелил еще раз. Пуля попала Папалоте в лицо близ рта. Кровь полилась ручьем. Я отвернулся, но Бимбо продолжал нажимать спусковой крючок. Еще два выстрела. Потом щелчок. Еще один щелчок. Бимбо остановился. Магазин был пуст. Он нажал крючок еще раз. Я услышал отчаянный щелчок и понял, что будь у него сотня пуль, он бы все их выпустил в лицо Папалоте, но и этого ему было бы мало.

Таво держал женщину на другой стороне кровати. У них обоих на лицах застыло выражение ужаса. Папалоте превратился в помятую фигуру на полу, а его лицо – в залитый кровью фарш со сквозными черными дырами.

Женщина снова вскрикнула. От этого крика меня согнуло почти пополам.

Таво закрывал ладонью ее рот.

Бимбо плюнул в лицо Папалоте, потом ударил его рукоятью пистолета.

– María, cabrón! María!

Он плакал.

Я ожидал, что он запрыгнет на бездвижное тело и начнет его топтать. Или попросит пистолет у меня или Пола, чтобы продолжить стрельбу в лицо Папалоте. Но он остановился, встал над человеком, ответственным за смерть его матери, и еще раз назвал ее имя.

– Мария.

Ее имя было ритуалом, который он не мог прервать, молитвой, призванной дать знать призраку Папалоте, почему его убили.

– ¡En la puerta! [123] – вскрикнул Пол, показывая рукой на дверь. Мы все повернулись в ту сторону. А вместе с нами и огоньки наших фонариков. Крупные тени парили над всеми поверхностями. Мир наклонился, а потом лучи наших фонариков, подрагивая, остановились на двери. Наши пистолеты нацелились на маленькую фигурку, стоящую там.

На пороге стояла девочка, она поднесла руку к глазам, защищаясь от света. За ее маленькой ручкой были видны ее невероятно большие и совершенно черные глаза. Вид у нее был испуганный, но, судя по всему, убегать она никуда не собиралась.

– Мама? – Голос ее прозвучал тихо, приглушенный звоном, все еще стоявшим в моих ушах.

Таво отпустил женщину. Она подбежала к девочке, взяла ее на руки.

– Если ты попытаешься убежать, я тебя застрелю, – сказал Пол.

Она оглядела всех нас. Глаза у нее были черны, как и глаза ее дочери. Благодаря включенным фонарикам мы смогли получше разглядеть цвет ее кожи. Темные пятна, покрывавшие ее, не были шрамами, это были участки кожи, покрытые чешуей.

– Что это с ней за херня? – спросил Пол.

– Ничего, – сказал Таво. – Просто она рыба.

– Нифигасе, – сказал Пол.

У женщины было обычное человеческое тело, если не считать чешуи. Она выглядела как существо, медленно замещающее части своего тела кусками плоти большой серой рыбы. У нее было широкое лицо, а ее полные губы и маленький приплюснутый нос не укладывались в привычные рамки. Она показалась мне чем-то похожей на Рауля. Она наклонила голову, чтобы обнять девочку и прошептать успокоительные слова ей в ухо, при этом ее волосы упали ей на плечо, а шея сбоку обнажилась, и на ней стала видна розоватая линия. Когда она двигалась, концы этой линии двигались вместе с ней.

Жабры.

Бимбо прошел мимо Пола, выхватил его пистолет, потом направился к женщине и приложил пистолет к ее виску.

– Он убил мою мать, понимаешь? – спросил Бимбо.

Женщина посмотрела на него.

– Опусти ты чертов пистолет, Б, – сказал Таво.

Бимбо еще крепче прижал пистолет к ее голове.

– Понимаю, – ответила женщина по-английски. Голос ее не был похож ни на один из тех, что я слышал прежде. Он был сипловатый, не мужской и не женский, отчего я подумал, что она говорит, одновременно глотая что-то влажное, не пережевывая его.

– Мне насрать на Ла-Перлу и на бизнес Папалоте, – сказал Бимбо. – Ты можешь занять его место. Взять себе его деньги. Ты понимаешь, что я говорю?

Женщина кивнула.

– А я заберу его, хорошо? – Бимбо опустил пистолет и показал на тело Папалоте. Женщина опять кивнула.

– Ты это о чем? – спросил у Бимбо Пол.

– Нам нужно уходить.

Бимбо повернулся ко мне.

– Вот в чем план, Гейб. Как Таво сказал. Нам нужно его забрать. Только так мы сможем сбросить со своих плеч все эти дела.

Женщина выпрямилась, продолжая прижимать дочку к себе.

– Все эти дела?

Бимбо несколько секунд молча поедал ее взглядом, потом ответил:

– Рыбы. Там, на рифе?

– Там? – произнесла женщина.

– Ты одна из них, да? – спросил Таво.

Она повернулась к нему, посмотрела своими черными глазами, шагнула в его сторону. Мы одновременно вскинули пистолеты, но никто не выстрелил.

Таво стоял на месте, словно прикованный к нему. Женщина подняла правую руку и обхватила Таво за шею. Потом подалась вперед, легонько притянув Таво к себе, прижала к его лбу свой. Таво охнул.

– Отпусти его! – сказал Пол.

Женщина убрала руку с шеи Таво. Он посмотрел на нас. В его глазах стояли слезы.

– Она… не знаю, – сказал Таво. – В смысле я знаю. Она… она показала мне. Она показала мне.

Женщина посмотрела на меня.

– Подойди, – сказала она. Ее губы не шевелились. Я приблизился к ней.

Я встал рядом с Таво и опустил пистолет. Она снова подняла руку. Это не было похоже на угрозу.

Я чувствовал ее холодные пальцы у себя на затылке. Шершавые пальцы. Сильные и влажные.

Женщине не пришлось притягивать к себе мою голову, как она притягивала голову Таво. Она сама подалась вперед. Как только наши лбы соприкоснулись, окружающий мир исчез.

Я увидел плавающих рыб. Плавали они по лабиринтам огромного подводного города. Из океанского дна поднимались высокие зеленые здания. Эта циклопическая архитектура уходила в недоступную для глаза даль, сооружения просто исчезали из вида в воде.

Счастье обуяло меня. Я чувствовал, как проходят миллионы лет. Рыбы жили с океаном в идеальной гармонии. Смотреть на них было одно удовольствие.

Потом – взрыв. Рыбы стали плавать быстрее. Я почувствовал их страх.

Знание пришло мгновенно, очевидное, как божий день: это сделали люди. Человечество.

Высокие здания стали рушиться. Последовали новые взрывы. Все вокруг сотрясалось. Многие рыбы погибали. Небольшие группы уплывали в разных направлениях, их сообщество разделилось, разбилось на небольшие отряды выживших, которые спешили покинуть это место.

Я видел рифы, видел красочные существа, плавающие вокруг. Рыбы восстановили свое сообщество, расселились теперь по всем морям. Они разделились. Они были обозлены. Они боялись. Вода стала теплее, чем была на протяжении многих веков. Они пытались приспособиться к новым условиям.

Потом я увидел старика в лодке. На левой стороне лица у него был шрам. Он ждал рыб. Он привез им тела.

Игнасио.

Потом дела продвинулись. Они заключили договор. Но удовлетворить людей было нелегко. Они хотели большего. Всегда большего.

Я увидел Папалоте в лодке. Он хотел, чтобы его люди могли приходить и уходить. Он хотел править на земле и на море. Он хотел иметь возможность привозить больше продуктов, чем всегда. Гибриды. Вот чего он хотел. Люди и рыбы стали смешиваться. Он потребовал себе жену.

Женщину.

Аклира.

Потом я увидел себя в парковочном гараже. И в доме Кимбо, где я сидел рядом с его телом в крохотной темной комнатке. Я видел себя вглядывающегося в пустую улицу из окна моей комнаты, стоящего в одиночестве на тротуаре в темноте. Я видел себя в доме Бимбо, где на диване лежало окровавленное тело Рауля.

Хавьера тут не было. Я его выдумал. Я вызвал призрака, чтобы он дал мне оправдание делать то, что я делал.

Я получил от Аклиры подарок в виде ясновидения, и мне захотелось умереть.

Я открыл глаза. В глубине моей груди обосновалась печаль. Таво все еще рыдал у меня за спиной.

Я оглядел комнату.

– Сколько… сколько это длилось? – спросил я.

– Сколько длилось что? – спросил Бимбо.

– Сколько я… отсутствовал?

– Не знаю, о чем ты говоришь, – сказал Пол. – Она только что коснулась тебя. Секунду назад.

– Позволь ей… позволь ей прикоснуться к тебе, – сказал я.

Бимбо, не сказав ни слова, подошел к Аклире.

Минуту спустя мы все стояли кружком, наши жизни изменились навсегда.

– Как тебя зовут? – спросил Таво.

– Аклира. – Губы ее даже не шевельнулись, но мы все слышали ее имя.

– Аклира, – сказал Бимбо. – Ты… пришла из воды.

Аклира шевельнула головой.

– Нет. Я родилась на земле. Я изменилась. Я могу приходить и уходить.

– Вы все изменились? – этот вопрос задал Таво.

– Нет. Кто-то изменился, кто-то – нет. – Ее странный голос громко и ясно доходил до моих ушей, но ее губы по-прежнему не шевелились.

– Нам пора уходить, – сказал Таво.

– Постой, – сказал Бимбо. – Еще рано.

Он отошел от женщины и приблизился к телу Папалоте, потом затолкал пистолет за пояс джинсов на спине и, засунув обе руки в шейный вырез футболки, снял свои бусы с шеи, стащил с себя через голову, потом скатал их двумя руками, наклонился над Папалоте и сунул бусы ему в рот. Я думал, на этом все и закончится, но он с помощью пальцев заталкивал их все глубже, до горла Папалоте. Я вспомнил истории о детях, которых убивали, а в рот им засовывали четки.

Я хотел надеяться, что до отрезания языка дело не дойдет.

По лицу Бимбо катились слезы. Это зрелище – плачущий Бимбо, засовывающий пальцы в рот Папалоте, – потрясло меня, как ничто другое, а ведь мы немало повидали в жизни.

Женщина заплакала. Должен признаться, ее плач звучал прекрасно.

Бимбо остановился, отер лицо от слез и повернулся к нам.

– Завернем его в простыни и отнесем в мою машину, – сказал он. Возражать ему никто не стал. Даже Пол.

Заворачивать покойника в простыни нелегкий труд, но восемь рук могут это сделать довольно быстро. Завернув тело, мы с Таво подняли его, как старый ковер, и забросили себе на плечи.

Когда мы выходили из комнаты, женщина с девочкой на руках направилась к кровати.

– Оставайтесь здесь, – сказал Бимбо, – пожалуйста, – она кивнула. Ее сверкающие черные глаза были устремлены на нас. Когда мы выходили из комнаты с включенными фонариками, серые чешуйки стали казаться более темными.

Аклира.

Рыба. Существо. Еще одна невероятная душа.

Я вообразил себе целый мир под волнами, место с высокими зданиями из кораллов или камней, стены, покрытые водорослями. От этих мыслей дрожь прошла по моему телу.

Спустить Папалоте по лестнице было непросто, но Пол и Бимбо помогли, и мы все сделали как надо. Потом мы вышли из дома и направились к машине Бимбо.

Мы были не одни.

Мое сердце остановилось. Около машины Бимбо стояли две фигуры.

Мужчина. Бородатый.

Генри.

И женщина.

Наталия.

– Значит, вы, ублюдки, все-таки сделали это, – сказал Генри, глядя на тело на земле.

– Сделали, – сказал Бимбо.

– Наталия, ты что здесь делаешь? – спросил Таво, опередив меня.

– Помогаю, – сказала она. – Я…

– Да, – оборвал ее Генри. – Помогает. Это была ее идея. Я видел, как вы, ребята, разобрались с Раулем. Я сообразил, что он заговорит, и вы вернетесь. Вы совсем нахер ебанутые, но, когда Бимбо сказал мне, что они убили его мать, я понял, что вы все пойдете. А тут появилась она, нашла меня и… сказала им.

– Я знала, что вы говорили с Генри, а потому отправилась его искать, – сказала Наталия. – Он знал, что…

– Да, Наталия нашла меня близ Ковадонги. У нее родилась идея, – сказал Генри. Глаза Наталии поедали мои. Отвернуться я не мог. – Когда вы все появились и увезли Рауля, мы вышли из воды, и я понял, что никто другой не видел, как вы это сделали, потому что они все были сбиты с толку. Я изобразил дурачка. Мы не стали задерживаться – вдруг еще Папалоте начнет сходить с ума, ну, вы же понимаете.

В общем, мы отправились на Норсагарай, и я позвонил в бар с ее телефона. Я им сказал, что два человека увезли куда-то Рауля, а я ушел, потому что испугался. Я даже про фургон им сказал, только я сказал, что фургон был красным, а чуваки были белее снега и блондины. Сказал им, что вы все были нездешние, но если я увижу вас еще раз, то узнаю.

Потом я сказал, что я был в благотворительной столовой близ Кондадо и видел двух чудаков, которые там прогуливались, а еще фургон близ этой столовки. Они там шлялись, а потом мы видели, как они вдруг умотали оттуда в спешке. Все, кроме Эль Брухо. Он, как только начался ураган, из дома не выходил, занимался какой-то херней – черной магией. В любом случае это…

– Вот почему тут никого нет, – сказала Наталия. – Я сообразила, что если вы так или иначе придете, то сможете совершить задуманное, только если здесь никого не будет.

Я наклонился и положил тело Папалоте на землю, потом подошел к Наталии и обнял ее. Она была такой теплой. Я хотел раствориться в ней. Я поблагодарил ее. Она мне не ответила. Я слышал голоса Таво и Бимбо у меня за спиной – они тоже благодарили ее. Потом я спиной почувствовал, что они тоже обнимают Наталию.

Дело было не в Элегуа, нас спасли умная женщина и наркоман.

Мы разорвали объятия. Я посмотрел на Генри.

– Мы тебя найдем, когда…

– Нет нужды. Мы квиты, – оборвал меня Генри. – Теперь нам нужно убираться отсюда. И вам всем тоже.

Он повернулся к Наталии.

– Спасибо, – сказал я еще раз.

В глазах Наталии сверкали слезы. Внутри нее бушевал шторм, а она пыталась держать его в узде.

– Что с тобой?

– Я… я так больше не могу, Гейб. Еще бы чуть-чуть – и тебя убили бы. И ты лгал мне.

Я сделал к ней шаг, а она отступила, ее тело говорило даже больше, чем ее рот.

– Не…

– Не говори, – сказала она и подняла руку, останавливая меня. – Я не буду тебя ждать, Гейб. Не буду, не буду… я… я получила письмо.

Извещение о том, что ее приняли. Наталия уезжала. Без меня.

– Гейб, пора! – это был голос Бимбо. Я повернулся. А когда снова посмотрел на Наталию, она уходила.

– Нет, правда, тебе пора, – сказал Генри, кладя руку мне на предплечье.

Блядь. Я должен был исправить это. Догнать Наталию. Но время и место выяснять отношения были неподходящие. Я развернулся и поспешил к ребятам.

– Давайте его в машину, – я даже не понял, кто это сказал – Бимбо или Пол.

Бимбо открыл багажник. Мы с Таво подняли тело Папалоте и положили его туда. Размеров багажника не хватало, но это не имело значения.

Я повернулся. Наталия и Генри уже дошли до конца улицы. Я подбежал к ней.

– Ты доберешься? Где твоя машина?

Она повернулась ко мне.

– Доберусь. Машину я оставила возле кладбища. Понимаешь? – Она улыбнулась печальной улыбкой, и это потрясло мою душу. – Тебе пора заканчивать с этим, Габриэль. Тебе это уже и так многого стоило. Заканчивай.