—

Появление Рауля

Молитва в кулаке

Странные фигуры на рифе

Рад всадить пулю в твою башку

Четыре идиота импровизируют

Мы вышли из фургона и прошлись немного, будто разминаем ноги или ждем кого-то. Ничего не делать не просто, когда ты не хочешь, чтобы люди думали, что ты что-то делаешь.

Таво отправил нам обоим эсэмэску, в которой сообщил, что он в «Будке Дьявола». Они выставили на улицу несколько столиков и скоро должны открыться. Я поднял голову, но Пола нигде на стене не увидел, тогда я отправил ему эсэмэску с вопросом – где он? Он ответил почти моментально – написал, что в пути.

– Что, по-твоему, они делают с телами? – спросил я наконец у Бимбо. Этот вопрос уже некоторое время просился у меня с языка. Уж слишком много историй ходило об этом, не могли они все быть выдумкой. Кроме того, и все, что нам рассказал Генри, казалось вполне вероятным. Мне хотелось узнать, что думает обо всем этом Бимбо.

– Я слышал те же истории, что и ты, но не знаю… Там, вероятно, есть что-то необычное, еще неизвестное миру животное или еще какая хрень, но я думаю, что Папалоте таким образом проще избавляться от трупов. Ты привязываешь тело, а там уж волны, ударяющие о риф, рыбы, крабы, морские ежи и солнце делают свое дело, и от трупа через день-другой наверняка ничего не остается. Кроме того, Ла-Перла чертовски мала, так что мест для захоронения тел немного, согласен? А риф решает эту проблему. Все дело в том, что люди не хотят знать правду, когда речь заходит про истории о рифе.

– Почему?

– Понимаешь, место маленькое, так?

– Да, ты только что это сказал.

– И это королевство Папалоте, так?

– Да.

Я начал понимать, к чему клонит Бимбо, но хотел, чтобы он договорил до конца. Я был идиотом, что не понял этого раньше, и от этого стал противен самому себе, но я продолжал слушать его, и другие мысли стали стучаться в мою голову.

– Понимаешь… я не думаю, что этот чувак убивает там людей, а это означает, что туда откуда-то привозят уже мертвых. Ну, ты понимаешь, его врагов или еще кого. Я задумался об этом, когда Генри говорил с нами в машине. Если он говорил правду, то они привозят туда тела каждые несколько дней, потом берут новые в каком-то другом месте, иначе здесь сейчас было бы пусто, как на кладбище.

– И?

– Понимаешь, от тел нелегко избавиться, – сказал он, переходя чуть не на шепот. – Я думаю, Папалоте придумал эту историю про чудовище, чтобы отпугнуть людей. Он убивает и скармливает тела каким-то чудовищам, которые живут на рифе. Слишком уж это удобно. Это ужасает. Даже если там есть всего толика правды, то этот хер моржовый неприкосновенен. Понимаешь? Он выдумал всю эту хуйню, чтобы сделать себя в некотором роде легендой.

Да, конечно, но у этой истории должно быть еще дополнение. Мы оба упустили некоторые стороны. Зачем тащить тела сюда в неблизкий путь? Зачем делать это с такой частотой, если никто не приходит проверять, так это или нет?

Я посмотрел на Бимбо. Он что-то бормотал и смотрел на свой телефон. Выглядел он крупнее и сквернее обычного. Его прозвище больше к нему не подходило. Он перестал быть Бимбо, сейчас он был похож на Андреса.

Бимбо много раз предлагал несбыточные планы, но сейчас он говорил мне об очевидном варианте, которого я даже не заметил, хотя во мне и развивалась некая мания толкования того, что за херня происходит на рифе. Ярость бушевала во мне, но меня вполне устраивало, что я нахожусь здесь рядом с ним. Океан без устали, как и всегда, делал свое дело. Его бесконечное пение обычно было музыкой для моих ушей, но на сей раз оно воспринималось мной иначе. На сей раз песня океана была угрозой, исходящей из его темного сердца.

Мы прогулялись еще немного. Минут десять или пятнадцать спустя к нам подъехал пикап и остановился близ нашего фургона. В кузове пикапа сидели четыре человека. Как только машина остановилась, один из них – высокий, изможденный, в драных джинсах, без футболки, с коричневым торсом, исписанным тюремными чернилами, – поднялся, спрыгнул на землю и сказал что-то о свете. Он говорил, не вынимая изо рта сигарету, прилипшую к его губам, отчего все им сказанное становилось неразборчивым.

Потом поднялся второй. Он оперся двумя руками о борт пикапа и выпрыгнул из кузова. Это был Генри. Он разговаривал с другим чуваком – неопрятным афро, который, казалось, не спешил выходить из кузова. Генри, не прекращая говорить, подошел к мужику, который выпрыгнул первым и теперь стоял по другую сторону пикапа. Он кинул взгляд в нашу сторону, установил со мной глазной контакт. Мое сердце остановилось. Потом Генри отвернулся и кивнул. Я сделал себе заметку на память: когда все это кончится, найти его, дать ему денег и купить еду. Потом я вспомнил имя его матери. Джудит. Она умерла от рака. Я всегда уважал Генри, потому что он был хороший мужик, но, услышав, что он говорил о своей матери в машине Бимбо, я изменил свое мнение о нем. Его наркомания не имела значения; он был человеческим существом, чья жизнь была полна скорбей, как и у всех нас. А еще мы оказались здесь благодаря ему. Мы были его должниками. Может быть.

Бимбо молча стоял рядом со мной, переводя взгляд с воды на пассажиров пикапа, на свой телефон, который он держал в правой руке и на который переводил взгляд каждые несколько секунд. Он ждал известий от Таво и Пола. Оба пугающе молчали.

Водительская дверь пикапа распахнулась, и из машины вышел высокий человек со свежей стрижкой фейд. Рауль. На нем были оранжевые бермудские шорты, теннисные кроссовки и просторная белая футболка, под которой скрывался пистолет. Он оказался гораздо выше, чем я предполагал, а лицо у него было до странности плоским. Нос сидел на его лице, словно какое-то сгорбившееся существо. На первый взгляд он напомнил мне лягушку.

Рауль не стал закрывать дверь и глушить двигатель, он подошел к машине сзади, опустил ее задний бортик. Черный человек поднялся на ноги, издав громкий стон и, держась за боковину кузова, словно у него что-то болело, спустился на землю. Наконец встал на ноги последний из тех, кто сидел в кузове. Он был более тощим, чем Генри, в почти черных от грязи джинсах, а цвет футболки на нем был камуфляжной смесью пятен, пота и того цвета или цветов, который она имела изначально. Его предплечья выглядели так, будто кто-то погасил о них сотню сигарет. Несмотря на состояние его одежды, он был чисто выбрит, а его волосы, хотя и непричесанные, видимо, стриглись не далее чем две-три недели назад.

Когда все пассажиры оставили кузов, Рауль сказал что-то и большим пальцем, повернутым вниз, показал на пикап. И тогда я заметил, что в кузове черный брезентовый сверток, дважды обмотанный белым шпагатом. Генри и человек, который выпрыгнул первым, ухватили брезент. Судя по размерам и по тому, какие усилия им приходилось прикладывать, стаскивая его, не говоря уже о том, что у нас имелись кое-какие предварительные знания на сей счет, в брезент было завернуто тело.

Услышать о чем-нибудь ужасном и увидеть это ужасное своими глазами – две самые полярные вещи в мире. Я не верил, что Генри нас обманывает, но при этом с трудом верил тому, о чем он рассказал нам в машине Бимбо. Я отчаянно пытался придумать объяснение, которое исключало бы трупы. Тут не могло быть никаких монстров, питающихся человеческим мясом. Эту теорию подкрепляли и слова Бимбо. Я хотел верить голосу разума и положиться на Бимбо, думать, что это всего лишь способ, выдуманный Папалоте: убить одним выстрелом двух зайцев – избавиться от улик и создать городскую легенду.

Мне это не удалось.

Все складывалось. Здесь были Рауль, Генри и другие. В пикапе привезли и тело.

В океане точно водились монстры.

Рауль прокричал что-то, и двое стоявших в стороне вернулись к пикапу, чтобы помочь с телом. Все вместе они вытащили его из кузова и понесли к воде. Подойдя к кромке берега, они остановились и положили тело на землю. Человек, который выпрыгнул первым, засеменил назад к пикапу, открыл пассажирскую дверь, отодвинул назад кресло, поискал что-то несколько секунд и появился с бухтой веревки. Он надел бухту на правую руку, накинул ее на плечо и вернулся к своим товарищам.

Не сказав больше ни слова и не совершив никаких церемоний, четверка подняла брезентовый сверток – в котором, как я не сомневался, находилось тело, – спустилась в воду и медленно двинулась в сторону рифа.

– Приглядывай за ним, – сказал Бимбо, глядя на Рауля. Голос его звучал тихо и был наполнен чем-то странным, чем-то, что не могло быть яростью, ненавистью, тревогой или страхом.

Рауль закурил сигарету и оперся спиной о пикап рядом с открытой дверью. Он смотрел на свой телефон, который держал в левой руке, в правой он держал сигарету. Он кинул короткий взгляд на тех, кто нес тело к рифу, а в нашу сторону даже не посмотрел. Он руководил утилизацией тела и больше походил на человека, стоящего в очереди в банк. Это много чего говорило о том, какими неприкосновенными считали себя Папалоте и его люди в Ла-Перле. А еще это свидетельствовало о том, что сюда не ступала нога ни одного полицейского, а уж тем более после урагана.

– И какой план?

Я повернулся спиной к Раулю, потому что если бы мы оба глазели на него, то это стопроцентно давало ему основания заподозрить что-то неладное.

– Я подберусь к нему с другой стороны машины, – сказал Бимбо. – Подойдем к нему с разных сторон. Это облегчит нашу задачу, если… ну, ты понимаешь, если что-то пойдет не по плану. Я буду делать вид, что говорю по телефону, и заведу с ним разговор. А ты подойдешь к нему с этой стороны. Скажи мне «привет», чтобы дело не выглядело так, будто ты подбираешься к нему. Я не сомневаюсь, он будет более чем рад всадить пулю тебе в голову, если почувствует западню. Черт побери, у него хватит ребят, чтобы без промедлений отнести тебя на риф.

Бимбо улыбнулся и повернул голову, словно переосмысливал свою шутку. Мысль о том, что Рауль пускает пулю в мой череп, ощущалась как обещание, и Бимбо был прав, когда говорил, что мужики из пикапа вполне могут убрать меня куда подальше… что уж они там понимают под этим словом – «подальше». Я представил себя на рифе с дырами в тех местах, где прежде были глаза, как у Хавьера, представил, как из моих глазниц вылезают маленькие крабики.

– Когда ты будешь достаточно близко, я отмочу какую-нибудь шутку или сделаю что-нибудь в этом роде, – сказал Бимбо. Изображение моего безглазого лица улетучилось. – Когда он посмотрит в мою сторону, ты его уложишь. Нам повезло, что он припарковался так близко к этому гребаному фургону.

«Ты его уложишь». Всего-то и делов. Блядь! «Ты его уложишь» – это из тех слов, которые легче произнести, чем воплотить в жизнь. Я представил, что нахожусь в спортивном зале. Моя осанка не производила особого впечатления, но невысокая, мощная фигура словно была создана для жима лежа. Это была одна из причин, по которой я оставил баскетбол и занялся поднятием тяжестей. Для этой цели я был сложен лучше, чем для баскетбола. По крайней мере, это утешение было не столь болезненным для моего самолюбия.

Я вообразил, как подхожу к Раулю, распрямляя руку, чтобы мое тело подражало движениям жима лежа. Если мне в хороший день удавалось поднять 315 фунтов хотя бы пару раз, то, возможно, у меня в груди, плечах и трицепсах хватит силы уложить человека в нокаут с одного удара. А мое запястье и локоть выдержат такой удар. У меня немалый опыт крушения стен кувалдой на работе. Мне это по силам.

– Mira, dile a ese hijo de la gran puta que me llame [102], – сказал Бимбо. Я упустил его из вида, разглядывая пальмовое дерево и нанося воображаемый идеальный удар у себя в голове. Он шел в направлении пикапа, прижав телефон к уху. Я двинулся в том же направлении, не выпуская Рауля из поля зрения.

«Я не сомневаюсь, он будет более чем рад всадить пулю тебе в голову, если почувствует западню».

Я посмотрел в сторону береговой линии. У побережья Сан-Хуана Атлантический океан всегда злится на что-нибудь, словно после всего, что он видел на протяжении истории, он проникся ненавистью к людям и к самому себе. Четыре человека, казалось, сильно уменьшились в размерах. Они добрались до рифа. Я пропустил те места, где вода, вероятно, доходила им до шеи или, возможно, им пришлось немного плыть, если прилив был высок, но теперь они стояли, а вода доходила им до колен, их силуэты на фоне горизонта напомнили мне печальные кукольные шоу, в которых марионетки оказывались слишком тяжелыми для своих веревочек. Они стояли, согнувшись, и, видимо, распеленывали тело. Я понял, что никто из проезжающих вверх по улице Норсагарай не увидит, чем они заняты, потому что улица проходит таким образом, что риф с нее можно увидеть только после того, как ты проехал это место.

– Oye, hermano, tú sabes si hay algún negocito abierto por aquí pa’ uno darse una fría o algo… [103]

Бимбо спросил у Рауля, где здесь можно выпить холодного пива. Рауль оторвался от своего телефона и, прежде чем ответить, затянулся сигаретой. Выдувая дым из своего рта и носа, он показал рукой направление вверх по дороге и сказал:

– La Garita del Diablo. Cerveza fría, tragos con hielo y Medallas a peso. Lo que tú quieras, papi[104].

– Bimbo, cuéntame qué te dijeron[105], – спросил я, подойдя поближе.

Бимбо ответил, но я не разобрал его слов. Я шел в их сторону, и мой мозг мог сосредоточиться только на одном: на сокрушительном ударе. Я вообразил, что именно для таких ударов и натаскивают боксеров и бойцов смешанных единоборств, именно на них они надеются, пока их мозги полощутся в черепной коробке на ринге или в восьмиугольнике. Один нокаутирующий удар. Молитва в кулаке. Удачный выстрел.

«Я не сомневаюсь, он будет более чем рад всадить пулю тебе в голову, если почувствует западню».

Моя жизнь зависела от этого удара. Многое в жизни подобно этой ситуации. Один шанс и ничего больше. Я должен был сделать это.

Бимбо сказал что-то о нехватке льда. Рауль посмотрел на него и кивнул, экран его телефона освещал его лицо снизу. Я размахнулся. Нет, я не размахнулся. Я вообразил Хавьера на тротуаре, представил мучительную боль в его шее и глазах. Я представил крик, умерший в его рассеченном горле, крик, утонувший в крови моего братишки, я подумал о его семье, убитой горем. Я спрашивал себя, подумал ли он о них и о нас, может быть, пожалел, что нас не было рядом, не было для него. Кто-то убил его, а нас там не было, чтобы воздать должное убийце, не допустить, чтобы кровь Хавьера оставила его тело.

Я подумал о своей матери в луже крови.

Слезы просились мне на глаза. Мое сердце превратилось в горячий камень. Я вложил в свой кулак все свое горе до последней унции и нанес удар так, будто собирался пробить дыру в мире, которая позволит мне вернуться назад во времени. Но никакого мира передо мной не было, не было в чем пробивать дыру. Просто костяшки моих пальцев взлетели прямо в странно плоское лицо Рауля.

ХРЯСЬ!

От удара в челюсть Рауля боль из моего кулака передалась в локоть.

Я метил в его челюсть, потому что нос ему вроде бы кто-то уже сломал. Он напоминал неумелого боксера в конце изнурительной карьеры. Мне хотелось размазать его мозги, заставить его заткнуться. Я попал в цель, хотя он и был гораздо выше меня. Инерция удара грозила уронить меня на землю, но мне удалось сохранить горизонтальное положение. Костяшки моих пальцев взорвались от боли, словно кто-то сунул мою руку в огонь.

Ноги Рауля отказали, и он упал рядом со своим пикапом, словно остался без костей. Бимбо быстро наклонился над ним, приподнял футболку, провел рукой в поисках пистолета. Пистолет он нашел быстро, после чего спрятал его под собственной черной рубашкой. Несколько мгновений мы оглядывались, ожидая выстрелов в нашу сторону. Но ничего такого не случилось.

– Бери его за ноги, – сказал Бимбо, хватая Рауля за руки. – В фургон, быстро.

Я ухватил ноги Рауля, и мы потащили его в фургон. Рауль был не слишком тяжел, но моя рука все же стонала от боли. Удар получился знатный. Я радовался этому. А моя рука – нет. За все в жизни приходилось платить.

Мы с Бимбо неловко хромали к фургону, стреляя повсюду глазами – не грозит ли нам откуда-нибудь опасность. Мы вглядывались в воду. Осматривали улицу. Дома поблизости. Рауля. Его пикап. Мы смотрели, нет ли где людей, молились о том, чтобы никому не попасть на глаза. Меня не покидала мысль, что Рауль может в любую секунду прийти в себя, и все закончится тем, что меня и Бимбо привяжут к рифу, и крабы будут поедать наши лица, а крохотные рыбки – поклевывать нашу плоть. Это напомнило мне дом Кимбо, который странным образом вызвал в моей памяти то, что случилось лет пять назад. Ни крабы, ни рыбки не будут поедать его лицо, но природа жестока – этим займется множество других крошечных представителей фауны, которые будут откладывать яйца в его разлагающемся теле.

Мы уронили Рауля на землю, и Бимбо открыл задние двери.

– Давай-ка погрузим его, а потом сядешь ты, – сказал Бимбо. – Если он начнет шевелиться или стонать, шарахни его еще раз, лады? Чувак, это был удар века.

Я кивнул. Гордость распирала меня. Страх быстро сложил свои крылья. Бимбо наклонился, ухватил Рауля под руки и поднял, но только на половину высоты фургона. Я слышал, как он пыжится, а потому не стал снова хватать Рауля за ноги – помог Бимбо поднять туловище Рауля.

Не без труда, но нам удалось поднять и засунуть его верхнюю половину внутрь, а затем и всего его, используя его собственный вес нам в помощь. Его торс со стуком приземлился на пол фургона. Я схватил его ноги и затолкал их внутрь, одновременно развернув его тело так, чтобы оно лежало перпендикулярно движению.

Прежде чем залезть внутрь, я посмотрел на воду. Солнце быстро садилось, как это происходит всюду на Карибах. Фигуры на рифе все еще оставались там, теперь они почернели на оранжево-желтом фоне. Но что-то там было не так, и я не сразу сообразил, что вижу. Теперь там были не четыре фигуры – их там было шесть. Это было невозможно, наверно, это какая-то игра света, подумал я, положив руки на фургон и готовясь в любую секунду запрыгнуть внутрь, потом я прищурился и принялся считать еще раз.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Две новые фигуры были выше тех четырех, которых я провожал взглядом, когда они шли к рифу. Они находились далеко от меня, а свет быстро умирал, и потому я попытался выкинуть их из головы, объясняя мое видение игрой света. Я понимал: было что-то странное в появлении там новеньких. Их руки были гораздо длиннее в сравнении с руками четырех первых. И в плечах они казались более широкими, как баскетболисты, стоящие рядом с хлюпиками.

– Гейб, залезай нахер в машину!

– Постой, тут…

– Залезай!

Бимбо ухватил меня за плечо и подтолкнул к двери. Он был прав. Об этих двух я мог узнать позднее, задав вопрос Генри или, может, Раулю. Я залез в фургон сзади, услышал, как дверь за мной захлопнулась. Все погрузилось в черноту. Я остался один на один с Раулем в этой гребаной тьме.

Что-то звякнуло, и фургон двинулся с места. Бимбо сдал назад. Потом ударил по тормозам. Меня отбросило на боковую стенку фургона. Если он будет ехать как сумасшедший, то от меня тут, сзади, останется одна отбивная.

Мои глаза немного приспособились к темноте, и я оглянулся в поисках чего-нибудь, за что можно было ухватиться. Внутри фургона не осталось ничего – все было снято. Тут, правда, были две пластмассовые арки задних колес. Я положил ладони на пол и сосредоточился на движении машины, пытаясь сохранять равновесие. Рауль все еще лежал без сознания. Его тело на полу в темноте казалось валуном. Металлическая сетка отделяла заднюю часть фургона от сидений впереди. Эта сетка почти полностью перекрывала мне вид, тем не менее не было похоже – или не чувствовалось, – что Бимбо мчится из Ла-Перлы так, будто убегает от Дьявола.

Я отполз от Рауля поближе к передней части, где сел, вытянув ноги перед собой, а руками уперся в пол, чтобы не упасть.

Я услышал, что Бимбо разговаривает с кем-то, наверно, с Полом или Таво – торопит их убираться из Ла-Перлы ко всем чертям.

У меня разыгралось воображение.

Пули пробивают тонкий металл машины и вонзаются в мое тело.

Фургон виляет из стороны в сторону, Бимбо убит, лежит грудью на рулевом колесе.

Фургон ударяется о какой-то дом.

Моя мать рыдает на моих похоронах.

Наталия, поплакав, находит себе какого-нибудь придурка, который более чем рад сделать ее счастливой и переехать с ней в Штаты.

Снова эти чертовы крабы, на сей раз они появляются из моего рта, перебирают ногами по раздувшемуся обрубку моего языка.

Еще крабы, теперь они выползают изо рта Бимбо… а потом из ртов Таво и Пола.

Рауль застонал.

Из-за испуга я несколько секунд не мог понять, что этот звук издает он, а не какая-то часть моего мозга, которая пытается прогнать из моей головы все эти фантазии.

Мою систему заполнил панический страх, подобный тому, что я чувствовал в доме Кимбо, когда мы обматывали клейкой лентой его запястья и щиколотки. Я не хотел ничего этого. Я переместился, и когда голова Рауля оказалась в зоне досягаемости, выкинул перед собой правую ногу, целясь ему в висок, с силой ударил его один раз. Он перестал стонать.

Бимбо закончил разговор по телефону.

– Мы куда едем? – спросил я, почти прокричал.

– Ко мне домой, – сказал он. – Медленно. Никто нас не преследует, а четверка чуваков все еще не выбралась из воды. Я только что проехал мимо женщины, она толкала детскую коляску, а на углу разговаривали два мужика, больше никого, – он шмыгнул носом. – На улице слишком жарко, и люди хотят пережить этот кошмар обесточивания у себя дома. У нас все в порядке. Ты там только следи, чтобы этот мудак помалкивал. Таво и Пол уже едут ко мне домой.

Дом Бимбо. Еще одна дурная идея. Никто не задался вопросом, куда мы отвезем этого типа, если нам удастся его захватить. Добро пожаловать в час рукожопого. Мы были гребаными идиотами. Можно было только удивляться тому факту, что мы потеряли всего одного. Мы импровизировали на уровне улицы, где люди умирали каждый день за гораздо меньшее, чем уже совершили мы. А мы даже толком не знали, что происходит на самом деле. Дядюшка Бимбо был мертв, а это означало, что мы остались одни. Бимбо лгал нам. И очевидно, что его мать вовсе не была невинной жертвой, какой пытался выставить ее Бимбо, после того как ее убили. Мария и сама плела заговор, а Бимбо нам и об этом солгал. Мы не знали ничего, и это незнание непременно должно было убить нас.

Холодные пальцы сжали мой загривок, и дрожь пробрала меня, несмотря на влажный воздух в фургоне.

– Ты думаешь, везти его к тебе безопасно? – спросил я. – А если нас кто увидит?

– Мы припаркуемся рядом с дверью, к тому же, когда мы приедем, там будет темно, как в жопе. Фары включать не будем, телефоны будут лежать в карманах. Все в порядке. Мы его пронесем, как пьяного. А в доме мы его свяжем и заклеим ему рот – будет заклеенный, пока не поймет, что лучше не кричать.

– Ладно. – Моя реакция прозвучала глупо, но так уж я прореагировал. А Бимбо почувствовал что-то в крохотном сердце этого слова, что-то, вероятно, очень похожее на сомнение.

– Слушай, – сказал он. – Все будет в порядке. Мы же ночные акулы, помнишь? Элегуа на нашей стороне. Вот почему все прошло так гладко.

Гладко. До гладкости нам было, как до луны. Бимбо считал, что Элегуа на нашей стороне. Он думал, что этот бог бережет нас. Он ошибался. Мы были одни. Мы подвергались опасности. У нас не было плана. Один из людей Папалоте лежал в задней части нашего фургона. Мы были в жопе.

Фургон снова подпрыгнул. Я думал о двух новых фигурах на рифе. Фигуры у них были человеческие, но размеры – слишком крупные. Что за херня там происходила?