—

Властелин перекрестков

Караульная будка Дьявола

В Ла-Перлу

Вырубить его нахер

Признание и обещание

Двадцать минут спустя мы получили эсэмэску от Таво. Он ждал нас на улице. В фургоне.

Фургон был белый и показался мне знакомым. Когда я забрался внутрь, меня осенило: этот фургон принадлежал Бето. Нужно будет спросить у Таво, как фургон попал к нему. Бето, наш общий друг, помогал подружке Таво перевозить ее ударные инструменты на музыкальные мероприятия, а также оборудование своего отца на собрания татуировщиков, проводившиеся в разных местах острова. Но пользоваться фургоном он никому не разрешал.

В машине пахло плесенью, и у нее не было рессор. Задняя часть фургона представляла собой пустое пространство, и я задумался: как мы сможем держать там Рауля под контролем. У нас не было ни веревок, ни клейкой ленты и ничего другого. Мы не подготовились, рассчитывая только на дерьмовый план и cojones, сочетание, которое превращало все это мероприятие в миссию с самоубийственным исходом. Что ж, по крайней мере, у нас будут наблюдатели не только на воде. Я был рад, что с нами на сей раз Таво и Пол.

Я вытащил телефон из кармана и отправил Таво сообщение: «Все в порядке? Где ты добыл эту хрень?»

Я смотрел на экран, пока он не потемнел. Ответа не последовало. Это ничего не означало. Или могло означать все. Я почувствовал, как что-то скользкое вкралось в мои мысли, что-то холодное и мокрое. Я помотал головой, зная, что всякие скользкости не по ее части, и посмотрел в окно, чтобы заполнить мою голову чем-нибудь иным. Не получилось. Эта вещь оставалась на прежнем месте. Почему я так перепугался? Мы затеяли глупое и опасное дело, но рядом находились мои братья. В какие только переделки мы не попадали. Мы…

Генри.

Блядь.

Все это происходило на основе информации, полученной нами от Генри. Я знаю, что в наркоманию существует немало путей. То же самое и с бездомными. Черт побери, любой человек в мире пребывает где-то между тремя и десятью плохими решениями, которые ведут его к потере всего. Нет, проблема была не в том, что Генри почти постоянно находился под кайфом и бродил по улицам с венами, наполненными теплыми видениями. Проблема состояла в том… нет, проблема именно в этом и состояла. Насколько можно было верить ему? Все, что упустил Генри, любая маленькая деталь, которую он мог забыть, могла привести к нашей гибели.

– Ты помалкиваешь, – сказал Бимбо. – А значит, ты о чем-то думаешь. О чем бы ты ни думал, забудь об этом. Мы здесь, чтобы сделать кое-что, а не думать об этом. –  Я не ответил, но его слова были просто нелепы. Бимбо помолчал с полминуты, потом снова заговорил.

– Слышь, чувак, – сказал он. – Извини, что подставил тебя. Это было глупо. Я хочу, чтобы все эти скоты сдохли, и иногда ничто другое мне просто не идет в голову, так что извини меня за отсутствие всех тех продуманных планов, которые, по твоему мнению, у меня должны быть. Хорошо?

– Не беспокойся на сей счет, – сказал я. Время для спора сейчас было неподходящее.

Я еще раз посмотрел на мой телефон. Ответа все не было.

На дороге в Старый город почти не было трафика. Всякого рода заведения там не изобиловали, а люди устали, чувствовали себя разбитыми, изнывали от жары и злости. Мария разрушила наш мир, и люди хотели сидеть по домам, чтобы им казалось, что разрушения где-то далеко. «Будка Дьявола» будет открыта, потому что бары в Сан-Хуане знали: чем хуже жизнь, тем чаще люди обращаются к алкоголю, чтобы демоны не подобрались к ним слишком близко… или чтобы пригласить их на танец. После каждого урагана первыми открывались заправочные станции, panaderías, и места, где продают алкоголь. Baile, botella, y baraja [100], верно?

Бимбо ехал быстро. Он сказал, что хочет добраться до места еще до захода. Фургон ехал, грохотал на каждой выбоине, в какую мы попадали. Я представлял себе, как он разваливается под нашими задницами, как мы прокалываем покрышку, уже приехав в Ла-Перлу, и это означает, что наши планы идут прахом. А это, в свою очередь, означает нашу смерть. Быструю. Я поднес руку к шее, прикоснулся к бусам, которые дал мне Бимбо. Бусы казались более действенными и живыми, чем тот бог, о котором часто говорила моя мать, – тот самый бог, которого она винила в смерти моего отца. Красота синкретизма состоит в том, что в трудные времена он предлагает много вариантов. Съездить на океан, думая о смерти и вероятности того, что за рифом обитает какое-то чудовище, идея о старом боге, которая претерпела изменения и сохранилась, невзирая на ужасный переезд из Африки, а потом отказалась ассимилироваться, – все это доставляло мне какое-то болезненное утешение. Я взял телефон, открыл Гугл, набрал «Elegguá» в поисковой строке. Потом прикоснулся к третьей ссылке и прочел:

Элегуа называют также «Властелином перекрестков», это старое африканское божество, которое иногда имеет обличье маленького чернокожего ребенка, а иногда – старика. Элегуа олицетворяет начало и конец жизни. Элегуа – это Ориша, ответственный за открытие и закрытие дорог жизни и за людей, которые хотят, чтобы трудные пути открылись для них и они могли молиться там и предлагать подношения Орише.

Элегуа любит, когда его прославляют дети, ему нравятся подношения в виде гуавы и свинины, иногда он известен как озорник, потому что у него замашки ребенка и он любит разыгрывать людей. Подобным же образом по причине своей детской природы этот Ориша, как известно, любит сласти и игрушки, принесенные в изобилии на его алтарь. Хотя некоторые люди считают, что детская природа Ориши означает, будто он не имеет власти или не является важным, на самом деле истинно обратное. Элегуа наделен огромной властью, он известен как один из воинов и…

– Ты что там читаешь?

Я посмотрел на Бимбо.

– Ерунду всякую, старик, – сказал я. – Рад был узнать, что Элегуа в этом деле на нашей стороне.

На лице Бимбо появилась улыбка, уголки его рта поднялись вверх, вытеснив злость и тревогу, запечатленные на его лице.

– И к бабке не ходи – на нашей, – сказал Бимбо. – Он поможет нам превратиться в акул, старина.

Дальше мы ехали в молчании. Вскоре мы уже были в Сан-Хуане и, проехав Castillo San Cristóbal [101], свернули направо. Сан-Кристобаль гораздо меньше Эль-Морро и представляет собой укрепление, воздвигнутое испанцами после того, как им надрали задницы англичане, а потом датчане; этот заˊмок предназначался для отражения атак на город с суши. Даже если бы от этого зависела моя жизнь, я не смог бы вспомнить, в каком году случились эти сражения, хотя я запомнил ту часть, которая рассказывала о том, как досталось испанцам, и о том, что им требовалось защитить себя от нападения с суши. Сан-Кристобаль находился там, откуда пришла легенда о la garita del Diablo. Название «Будка Дьявола» принадлежало бару, в котором Таво будет вести для нас наблюдение, вероятно, пытаясь при этом не обращать внимания на звук генераторов, несомненно там установленных, чтобы можно было открыть бар, но, кроме того, garita, или караульная будка, была реальным местом с дьявольски зловещей историей.

Замок Сан-Кристобаль, как и Эль-Морро, окружен караульными будками. Одна из таких будок в Сан-Кристобале расположена глубже, чем все остальные, и в некотором роде не входит в систему фортификационных сооружений. Будка, которую можно увидеть с вершины замка, вклинивается в океан, нависает над какими-то черными скалами, на которые постоянно обрушиваются сердитые океанские волны. Согласно легенде, солдаты не хотели, чтобы их по ночам отправляли в караул на эту будку, потому что боялись жутковатых звуков, какие можно было услышать там после захода солнца.

У этой истории много вариантов, но основные факты остаются неизменными: испанский солдат как-то ночью зашел в эту будку, и больше его никто не видел. Те, кто хотел, чтобы в их словах был какой-то смысл, говорили, что у солдата в городе была любовница, черная женщина, и он решил, что убежать посреди ночи можно проще и быстрее, чем пытаться уволиться из армии. Хотя испанцы имели связи с черными женщинами – иными словами, регулярно их насиловали, – с тех времен, когда начали массово привозить на остров взятых в рабство африканцев, межрасовые связи были запрещены, так что история сбежавшего солдата звучала вполне правдоподобно.

Однако эта история не из тех, в которые верит большинство, в особенности те, кто побывал в той караульной будке ночью. Те, кто знал, что в мире есть вещи выше их понимания, верили, что мужчину забрал Дьявол. В некоторых версиях истории упоминалось, что несколько солдат слышали какие-то крики. Другие заявляли, что видели темных демонов, появлявшихся из воды по ночам, и того человека унесли, конечно, они. Этих слухов оказалось достаточно, чтобы дать этой караульной будке название «Караульная будка Дьявола» и навсегда закрепить эту историю в основном фольклоре.

Я думал об этой истории, когда мы поднимались по калле Норсагарай в Ла-Перлу, и в какой-то момент что-то щелкнуло в моей голове. История про Караульную будку Дьявола была типичной историей дьяволиады, рассказывавшей о темном, страшном, отдаленном месте, в котором, судя по всему, обитал Дьявол, но если к этому добавить слухи о демонах, появляющихся из океана – предполагалось, что близ одного из таких мест мы очень скоро окажемся, – то эта легенда начинала выглядеть как неправильно истолкованная реальность.

– Позвони Полу, – сказал Бимбо. – Пусть припаркуется у одного из этих бизнесов. Если он не найдет места, скажи ему, пусть паркуется у «Эль Тотем» или где угодно, а потом тащит свою задницу на другую сторону стены.

Я позвонил Полу, передал ему все, что сказал Бимбо. Он отключился, не сказав ни слова. Хотя Пол и оставался наверху, то есть как можно дальше от опасности, он явно был испуган. Мне в голову пришло веве на моей двери – на наших дверях. Моя уверенность немного пошатнулась, но мы двигались и совершали поступки, а это не позволяло мне слишком уж сосредотачиваться на том, что нас ожидает в будущем. Мысли об этом веве были подобны направлению набитого взрывчаткой фургона в подвальный гараж моей уверенности. Я просто ждал, когда случится взрыв.

– Что там с Таво? – спросил я. Я все еще ждал ответа от него, все еще беспокоился о том, что он думает о случившемся у Бето.

– Таво в порядке, он знает, что делать. Он умнее всех нас, взятых вместе. Ему инструкции не требуются.

Бимбо был прав. Хорошо, что Пол был с нами, поскольку это означало, что в нашей компании стало одной дырой меньше, но мысль о том, что с нами Таво, сильно улучшала и мое настроение, потому что он схватывал все на лету и, казалось, всегда умел находить решения любой проблемы. Фургон, в котором мы ехали, был тому доказательством.

Справа от нас домаˊ Ла-Перлы выглядели так, будто собирались соскользнуть в океан. Мария сильно ударила по ним, и они казались обреченными, их выгоревшие ядовитые цвета выглядели менее свежими, чем обычно. Желтеющий под ними океан протянулся в самую даль до заходящего солнца. По другую сторону воды расположился целый мир. Тот мир, к покорению которого призывала меня Наталия, мир, частью которого она хотела стать, но мой мозг не позволил мне задуматься над этим. Риф располагался к нам гораздо ближе горизонта, и, если там что-то было, мы собирались подобраться к нему еще ближе. А еще мы собирались подобраться очень близко к одному злобному и вооруженному чуваку.

– Значит, сейчас едем так, будто направляемся в бар или ширнуться, а потом… прямо до берега?

– Да, – сказал Бимбо. Я ждал от него большего. Но больше он ничего не сказал. Его темные глаза прилипли к дороге. Его правая рука сжимала баранку с такой силой, будто он пытался что-то выдавить из нее. – Ты взял свою пушку?

Я оставил револьвер дома. Какое-то время я чувствовал его присутствие, не мог прогнать мысли о нем, об этой неподвижной сущности, которая если что и говорит, то тихим голосом из тьмы моего шкафа. Я вспоминал о нем время от времени и собирался взять с собой, но потом поговорил с Полом и забыл о револьвере.

– Не. Я забыл.

– Ничего страшного. Я взял свой, – сказал Бимбо. – Но мы не должны им пользоваться.

Я согласился. Бабах! Шума много. Малое пространство. Плохая идея.

На память мне пришел Кимбо.

– Ты хочешь, чтобы я попытался вырубить этого ублюдка?

Бимбо плевать хотел на планирование и мордобой, так что вопрос повис в воздухе. Я уже подозревал, что в этом он положится на меня. Поэтому-то и вызвался добровольно идти с ним на исполнение самой опасной части нашей миссии.

– Только в том случае, если у тебя есть то, что для этого требуется, мудила, – сказал он, мельком взглянув на меня с озорной улыбкой на круглом лице. Тот факт, что этот сукин сын мог улыбаться, когда его мать и один из его лучших друзей лежали в земле, а сам он при этом был в пути, в конце которого собирался совершать ужасные вещи, было доказательством либо отсутствия у него нравственного компаса, либо его полным равнодушием к нашему здоровью, либо доказательством того, что некоторые люди рождаются с хорошими душами, и не имеет никакого значения, сколько всякой дряни, и крови, и погубленных жизней на их совести, они всегда остаются такими.

Фургон загрохотал, когда мы свернули направо к Кладбищенской улице и направились к короткому туннелю, который отделяет Ла-Перлу от остального Старого города. Бимбо опустил окна и положил левую руку на дверь машины, а правой ухватился за верхушку баранки. Я тоже высунул руку – правую – из машины, а левую положил на серый приборный щиток. В Ла-Перле существовал свой набор правил, и мы не хотели привлекать к себе излишнее внимание, а делали все, что в наших силах, чтобы этим правилам соответствовать и выглядеть как два чувака в фургоне, желающие выпить холодного пивка в жаркую ночь или выкурить сигарету с травкой, чтобы не чувствовать жару.

Туннель, по которому заезжают в Ла-Перлу, ведет к короткой улице, с которой можно свернуть налево, к кладбищу, или направо, в саму Ла-Перлу. Бимбо свернул направо, но ощущение было такое, будто мы едем в противоположном направлении.

Оказавшись в Ла-Перле, мы поехали по главной дороге, калле Сан-Мигель до самого конца этой улицы, где находился короткий каменистый участок берега с крохотной песчаной площадкой.

По дороге туда мы увидели всего трех прогуливающихся человек. Воздух заполнял рев работающих генераторов. Часть из них давала ток бизнесам, которые спешили в ближайшем будущем возобновить работу и снова принимать людей. Остальные грохотали для людей, борющихся с гибельными последствиями Марии. Солнце начало опускаться в воду, так что приехали мы как раз вовремя. Теперь нам оставалось только выждать время и узнать, повезло нам или нет. Я надеялся на удачу не ради того хаоса, который мы собирались обрушить на Рауля и на самих себя, а из-за нежелания вновь заставлять Таво проходить через прежние испытания.

Бимбо увидел заброшенный дом и припарковался перед ним, окна он оставил открытыми, а движок не заглушил. Я боялся, что тем самым мы выдадим себя, но рев океана заглушал звук двигателя, а треск генераторов наверняка способствовал сокрытию нашего появления.

– Ты готов? – спросил Бимбо.

– Нет, – ответ был готов. И честный ответ.

– Ты помнишь тот случай, когда Таво попал в беду?

– Ты имеешь в виду тот случай с детьми из другой школы? Заваруху на берегу?

– Да.

– И что?

– Мы уже собирались начать драку, а я повернулся к тебе, – теперь Бимбо посмотрел на меня. – Я спросил тебя, готов ли ты, потому что видок у тебя был испуганный. Ты тогда ответил точно так же, как сейчас: «Нет». Это было вранье. Ты в тот день надрал не одну жопу.

– Ты это к чему, Б?

– К тому, что ты вечно занят вычислениями, вечно что-то обдумываешь и все такое. Но ты всегда готов, потому что ты взвешиваешь варианты, как никто из нас.

– Я не взвешиваю…

– Когда умер твой отец и мы стали тусить вместе, я думал, что тебе нужна помощь. Думал, что ты мягкий, понимаешь? Но потом мы все стали гулять вместе, и я быстро понял, что никакой ты не мягкий. Ты готов к этому. Ты был готов к чему угодно.

– Ты к чему несешь эту херню, братан?

– Я про жизнь веду речь, Гейб, – сказал Бимбо. – Я думаю, Таво никуда не денется и будет делать, что ему поручено. Ну, ты меня понимаешь, найдет работу или что-нибудь и будет плыть по течению. Пол свяжет свою судьбу с Синтией. Они обзаведутся парой детишек и проведут всю оставшуюся жизнь, мотая друг другу нервы, но в этом нет ничего страшного, потому что они оба из богатых семей. Ты – другое дело. Ты слишком много думаешь, но, может, это и хорошо. Я думаю, ты будешь нарасхват.

Мы с Бимбо провели немало откровенных разговоров за последние годы, но этот был самым удивительным. Я понятия не имел, что он обо мне так думает. Ответить ему было нечего, поправить его, выблевать ему все мои страхи прямо в фургоне казалось мне неправильным. Когда-то у меня был план. Спорт. Игра с мячом. Это должно было привести меня из школы в колледж. Играл я неплохо. А потом тренер как-то вызвал меня к себе в кабинет, сел рядом со мной, начал говорить всякое. Я выбежал из его кабинета. С тех пор я со спортом завязал. Несколько недель спустя отец спросил у меня, почему я оставил команду. Я ему сказал. Он обнял меня. Не знаю, что он сделал. Но после того дня тренер в школе не появлялся. Через несколько недель после этого мой отец умер. И с тех пор я как неприкаянный. Просто плыву по течению. Бесцельно.

– А что насчет тебя, Б? Ты понимаешь – с тех времен, как ты вдруг начал видеть будущее и все такое.

Бимбо сделал минутную паузу, протянувшуюся до самого горизонта, потом вытащил ключ из замка зажигания. Я был уверен, что он не собирается отвечать, но он ответил.

– Вот это мое, – сказал он.

– «Это»? Ты это о чем?

– Улицы. Я, понимаешь, не слишком умен. Может, я и смог бы поступить в колледж, но ради чего? Чтобы потом сидеть в офисе и остаток жизни за жалкие деньги копаться во всяком ненавистном мне говне? Нет, я там чужой. А вот эта вот вся срань – она по мне. Мой дядюшка говорил мне об этом, пока его не убили. Он мне все повторял, что я должен кончить школу, что я…

– Погоди, черт возьми! – сказал я. – Твой дядюшка мертв? Когда это случилось?

Бимбо испустил звук ртом, и в этом звуке слышалось все разочарование мира. Он снова посмотрел на океан. Когда умер его дядюшка? Означало ли это, что он не окажет нам помощи? Связано ли это как-то с его матерью?

– Послушай…

Я слушал, но больше он ничего не сказал. Каждая секунда тянулась вечность.

– Да поговори уже со мной, идиотина, – сказал я. – Что случилось? Что произошло с твоим дядюшкой?

Бимбо глубоко вздохнул. Начав говорить, он смотрел на океан.

– Блядь, чувак. Просто… вырвалось. Понимаешь… четыре месяца назад кто-то застал моего дядюшку в одиночестве. Дома. Они искромсали его, а потом отрубили ему голову.

– Не пиздишь?

Бимбо посмотрел на меня. Ответил не он – ответили его глаза. А я за свой вопрос чувствовал себя последним говном.

– Они сфотографировали его голову на полу и отправили фотку моей матери с его телефона. Моя мать работала с ним много лет, она всех знала, и она… в общем, она заменила его. Сказала всем, чтобы занимались всем тем, чем занимались прежде, и делали вид, что дядюшка все еще жив. Она знала: тот, кто это сделал, будет пытаться донести это до всех. Она думала, что, если делать вид, будто он все еще жив, это превратит его в легенду или что-то такое. В призрака, с которым побоятся связываться.

– Значит, ты врал нам? Столько месяцев? И он не говорил тебе ни о трупе, ни обо всей остальной херне, что ты нес?

Бимбо потерял даже больше, чем я полагал, но все равно я чувствовал, что меня предали.

– Ни о чем он мне не говорил, Г, – сказал он. – Это все я сам. Прости. Я продолжал всю эту затею, потому что моя мать, заняв место дядюшки, просила меня об этом. Потом ее убили, и я решил, что имеет смысл продолжать…

– Постой, Бимбо. Так ее убили за то, что она заняла место твоего дядюшки?

Бимбо опять молчал, его глаза были на мокром месте.

Блядь!

Мы оказались здесь по неправильным причинам, но останавливаться было слишком поздно.

– Кто-нибудь еще знает?

Мой вопрос заставил Бимбо повернуться в мою сторону.

– Нет, только ты. Я собирался тебе сказать, но не знал…

– Забудь сейчас об этой хуйне, – сказал я. – Теперь дело касается твоей матери, Хавьера, а еще и моей матери – они чуть не убили ее. Я нашел ее в луже крови. Я не хочу, чтобы это повторилось. Я не хочу, чтобы на моей двери рисовали всякую хитроумную срань. Я не хочу ходить по городу, думая о том, что из тени в любой момент может появиться какой-то говнюк и убить меня. Я не хочу бояться за Таво, или Наталию, или Пола, или тебя. Я не…

– Я тебя понял. Тогда мы должны сделать то, что решили.

Я кивнул.

– Не стоит сейчас говорить об этом Таво и Полу, – сказал Бимбо. – Мы не знаем, как они отреагируют. Пусть это останется между нами. Как твоя история про тренера.

«Как твоя история про тренера».

Я почувствовал холодок внутри. И злость. И беспомощность. Откуда он узнал? Вероятно, мое лицо выдало все, что я почувствовал.

– Эй, чувак, тебе плохо? – спросил Бимбо.

– Нет. Откуда ты узнал?

– Про тренера?

– Да.

– Ты же сам мне рассказал, – ответил он.

– Когда? – Я ничего такого не помнил. Я помнил только, что эта тайна сидит во мне, поедает меня, причиняет боль, как ничто другое, вызывает во мне злость ко всему миру.

– Как-то вечером. Мы выпили. Или накололись. Может, и то, и другое. Не помню. Мы были у меня дома. По телевизору показывали матч «Янки» уж не помню с кем. Я хотел переключить программу, но ты попросил меня оставить. Я спросил, почему ты перестал играть в бейсбол, если он тебе так нравится. Ты покачал головой и сказал, что тренер оказался говном. Я сказал тебе, что все тренеры и должны быть говном. Я орал на тебя, оскорблял в надежде, что ты передумаешь. Ты сказал, что он хватал тебя. Мне этого было достаточно. Я никому не сказал об этом ни слова.

Он никому не сказал ни слова. Держал рот на замке и даже мимоходом не говорил об этом. Мой братишка хранил мою тайну, как свою собственную. Я сделаю для него то же самое.

– Мы им не скажем, – теперь я тоже хранил одну тайну, еще одна точно не упростит мою жизнь. – Пусть думают, что твой дядюшка собирается нам помочь. Они нам нужны. Я чувствую себя последним говнюком, обманывая их, но вдвоем у нас ничего не получится. Почему люди твоего дядюшки не помогают нам?

– Когда убили мою мать, они пришли ко мне и спросили, не займу ли я ее место. Некоторые из этих ребят знали меня с пеленок. Я сказал, что мне нужно время подумать. Потом меня упрятали в тюрьму, и часть из них уехала или открыла собственное дело. Те немногие, что еще здесь, не хотят в этом участвовать. Они думают, что Папалоте убил моего дядюшку и…

– Он и вправду его убил?

– Нет.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что, будь это Папалоте, он забрал бы труп и растрезвонил об этом всем, прежде чем прибрать дело дядюшки к рукам. А я был бы уже мертв.

В его словах был смысл.

– Так кто же это сделал?

– Он пытался наладить дело с гаитянами. Кокаин. Видимо, они запросили больше, чем он готов был платить. Они стали давить, и мой дядюшка пригрозил им. Они много недель вели за ним наблюдение и пришли, только когда точно знали, что он один.

– Слушай, ты что-то говорил о веве на дверях его дома? Ты не считаешь, что тут есть связь между теми, кто убил Хавьера, и теми, кто напал на мою мать?

– Нет, – сказал Бимбо, глядя на меня. – Это вудуистская срань, но люди моего дядюшки разобрались с ними через несколько дней после его убийства. Моя мать об этом позаботилась. Эти вещи никак между собой не связаны.

– Дай бог, чтобы ты был прав. Нахер мы сюда приперлись, Б? Почему Папалоте убил твою мать?

Бимбо вздохнул.

– Я полагаю, она хотела подмять под себя Старый город. Или, по крайней мере, иметь здесь побольше дилеров.

Я не ожидал, что он ответит. Наконец-то Бимбо говорил со мной честно. Кимбо был прав и поэтому умер. Это вышло за все рамки, и мы увязли слишком глубоко.

– И что мы будем делать теперь? – спросил я.

– Мы сделаем то, что собирались, и больше никому из вас не придется об этом беспокоиться.

– Ты уверен?

– Гаитяне мертвы. Когда умрет Папалоте, вопрос будет исчерпан. Вы все будете в безопасности. Обещаю.

«Обещаю». Громкое заявление. Я хотел верить в Бимбо сильнее, чем когда-либо мне хотелось верить во что-то за всю мою жизнь.