—

Наталия

Слезы

То, что может гореть

Шесть голов в багажнике

Сжечь их нахер дотла

Выехав из Старого города, я вдруг понял, что еду к дому Наталии. Как только я понял, куда направляюсь, все встало на свои места. Я чувствовал себя грязным, словно ко мне прилипло что-то темное и мерзкое, и я не хотел везти это домой. Не хотел я везти это и в дом Наталии, но знал, что если кто и может улучшить мне настроение, то только одна она.

Наталия умела доходить до сути вещей, которые меня беспокоили. Она говорила, объясняла, задавала вопросы, а потом открывала мне какую-то внутреннюю истину, которая все это время ускользала от меня. Нередко она удивляла меня в ходе этого процесса тем, что может быть удивительно умной и каким-то образом делать умнее и меня, когда я с ней. Она не то чтобы внедряла мне в голову какие-то мысли, скорее уж просто умела удалять оттуда всякий мусор, который нередко тормозил мой мыслительный процесс. А еще у нее были инструменты, с помощью которых она умела доставать то, что обитало в глубине.

Но помимо этого она волновалась, и потому мне приходилось так направлять ее мысли, что казалось, будто мы контролируем ситуацию. Мне приходилось убеждать ее, что именно так и нужно поступить. И я надеялся, что, убеждая ее, убеждаюсь и сам.

Ничего из этого не работало.

Я увидел большие карие глаза Наталии, ее хорошенькое лицо, окруженное буйными черными кудряшками, и сломался.

– Хавьера убили, – сказал я. Эти слова были как кусочки моего сердца, выпавшие из моего тела.

Наталия притянула меня к себе, обняла. Ее волосы пахли невероятно – одним из тех ароматов, названия которого я никак не могу запомнить. Я поймал себя на том, что опять плачу. Я родился и рос, постоянно слыша, что мужчины никогда не плачут, но это вранье. Для людей, которые плачут регулярно, плач может быть способом изгнания малых бесов, способом примирения с уродливостью мира. Теми, кто запирает эмоции внутри себя, слезы всегда воспринимаются как лезвия, рассекающие их лица.

Мы стояли на улице перед ее входной дверью, но начался дождь, и мы прошли в ее маленькую кухню и сели за стол. Я посмотрел на ее лицо и увидел, что она тоже плачет. Она даже не успела задать мне ни одного вопроса, когда я поймал себя на том, что рассказываю ей о случившемся. Я опустил ту часть, где Бимбо баллонным ключом разбивал голову тощего. Когда я закончил, все было выплакано и внутри меня осталась только пустота. Снова на поверхность вышла боль и борцовским приемом усмирила мою ярость.

Несколько минут Наталия была само очарование. Она прикасалась к моим волосам, прижимала к моей голове свою, клала руки мне на плечи, целовала верхушку моего левого уха, и все это время обнимала меня. Она сказала мне, что все закончится хорошо. Настроение у меня улучшилось. А потом – какая-то моя часть знала, что это неизбежно, – она спросила, что мы собираемся делать дальше. Худшее, что есть в умных женщинах, это их способность ощущать глупость лучше всех остальных. Я знал, что лгать ей бесполезно. Она по каким-то своим приметам поймет, что я лгу. Потому я сказал ей правду и увидел, как изменились ее глаза. Я видел ураган, зачинающийся в ее зрачках, и неожиданно все слова, сорвавшиеся с моего языка, показались мне невероятно глупыми.

– Так кто это был? – спросила она. Голос ее дрогнул. Дождь усилился, превратился в эхо тревог Наталии, молотившее по стеклу.

– Кто был кто?

– Перестань, Гейб, – сказала она, прожигая мои глаза своими. – Ты сказал, что вы получили кое-какие сведения от человека в парковочном гараже. Так кого он назвал?

– Папалоте, – лгать ей было бесполезно.

– ¿Papalote? ¿El bichote de La Perla? [47] Этот Папалоте?

– Да.

Наталия отвернулась от меня, тяжело вздохнула. Потом наклонила голову и выдохнула, словно пыталась избавиться от чего-то в своих легких.

– Папалоте убивает людей, Гейб. Он убил много людей. То, что он творит, становится достоянием новостей. Когда я поступила в колледж, о нем несколько дней говорили в новостях, потому что обнаружилось, что его люди использовали доминиканских женщин как наркокурьеров, и многие из них умирали от переизбытка наркотиков, которые они были вынуждены проглотить, прежде чем их бросят в лодку. Месяца два назад в багажнике машины у самой Ла-Перлы было найдено шесть голов. А перед этим случилась резня в том ночном клубе. И не забудь про колумбийский галстук! Он убивает женщин и младенцев, Гейб. Он…

– Yo sé…

– No me interrumpas, carajo,[48] – сказала она. – Это плохо. Очень плохо. Вас всех поубивают.

Мое молчание говорило само за себя, и Наталии не понравилось, что я не сказал ни одного слова в ответ.

– Ustedes son estúpidos[49]. Не делай этого. Я знаю, вы все скорбите и злитесь, но это не какой-то идиотский фильм. Тут нет… cómo se dice [50]… escenario? Сценария? – Я кивнул. – Нет никаких сценариев там, где действует все это, Гейб. Месть – это не вариант. Тебя могут искалечить. Ты ставишь под угрозу жизнь матери. Ты можешь поставить под угрозу мою жизнь!

– Так какие есть варианты? Вызвать копов?

– Нет, и ты знаешь, это никакой не вариант. Вариант – это забыть и жить дальше.

Я опять ничего не сказал.

– Nosotros hemos hablado de esto mil veces, mi amor[51], – сказала Наталия, ее голос чуть-чуть смягчился.

– А как насчет «говорим только по-английски»? – улыбнулся я ей. Юмор всегда был моим защитным механизмом, если между нами возникали распри.

– Веский аргумент, – сказала она, но не улыбнулась в ответ. – У нас уже был этот разговор, mi amor. Мы говорили о том, что ты и твои ребята вечно где-то там, и я не говорю, что вы ищете неприятности на ваши задницы, но неприятности… видишь ли, кажется, сами вас нашли. Меня это пугает, потому что ты ведешь себя как мальчишка, но ты уже мужчина и должен понимать, что мир… не прощает. Вы, ребята, убеждены, что вы… как вы говорите, «несогрешимые»?

– Несокрушимые.

– Ну да. В любом случае, вы думаете, что никто и ничто не станет связываться с вами или бить вас, но мать Бимбо убили выстрелами в лицо, и она умерла… может быть, думая о своих детях, лежащих на грязном… acera? Тротуаре! На грязном тротуаре. А теперь вот Хавьер. Вот они – реальности жизни. – Она замолчала на секунду, но прежде чем я успел ответить, она продолжила: – Вы, мужики, всегда начинаете махаться, стоит вас только… спровоцировать, у вас в голове рождаются самые глупые идеи, какие я когда-либо слышала. А уж глупее этой вообще не найти! Вы ведете себя так, будто готовы сжечь себя, свою молодость…

– Я знаю, что ты права, – обычно я говорил ей что-то подобное, чтобы она не обрушилась на меня еще с чем-нибудь. Все, что я делал вместе с командой, казалось мне логичным, пока мы с Наталией не начинали об этом говорить. Вскоре я стал чувствовать себя тупицей, и мне это сильно не нравилось.

– Нет, не говори мне, что я права. Я знаю, что права. Речь идет о нашем будущем… о том, что у тебя нет никакого будущего. Ты думаешь, мне нравится ходить по субботам на уроки английского? En verdad, las odio[52]. Нет, но я делаю это, потому что хочу попасть в хорошую программу магистратуры и выбраться отсюда. Выбраться отсюда вместе с тобой. Но твой маленький план мести не приведет нас никуда… разве что на кладбинще… и ты это знаешь.

– Кладбище. Sin la «н» [53].

– ¡Que se joda! [54] Да ты хоть слушаешь, что я говорю?

– Да.

Наталия стала расхаживать туда-сюда по кухне, но тут же подошла ко мне и взяла мое лицо в ладони. Они у нее были теплые.

– Мне нужно, чтобы ты слушал меня, Габриэль. Я хочу, чтобы ты был жив, чтобы был со мной, чтобы ты вместе со мной уехал в Штаты, как мы с тобой планировали… Так что перестань делать глупости.

Ветер снаружи усилился, а дождь, посвистывая, молотил по крыше.

Я мог пообещать ей, что да, я собираюсь держаться подальше от всей этой заварухи, что я обдумываю способ перебраться вместе с ней в Штаты. Но я не стал ничего обещать – только слегка улыбнулся ей в ответ. Одно дело лгать, но не говорить правду – совсем другое.

Наталия, слава богу, истолковала мою улыбку как ответ и еще раз обняла меня. Наталия была не только женщиной, но и заˊмком – прочной защитой, которая давала мне ощущение безопасности. Она разжала руки и встала, оглядывая меня, улыбка не сходила с ее лица. Это напомнило мне улыбку Марии на фото в Диснейленде – фото, которое стояло рядом с ее гробом. Потом я подумал о непринужденной улыбке Хавьера. Кто-то погасил эти улыбки. Я больше никогда не услышу смеха Хавьера. Я никогда больше не буду сидеть с ним в баре, никогда больше не обниму моего братишку.

На этом дело не может кончиться. Кто-то должен заплатить за то, что случилось с ним. Я улыбнулся Наталии, а ненависть, скорбь и ярость грозили взорвать мое сердце. Она была права: я и в самом деле считал, что молодость – это такая вещь, которую нужно сжечь, и я хотел использовать мою молодость для того, чтобы сжечь виновных в смерти Марии и Хавьера, сжечь их нахер дотла.