Карбышев приехал в Смоленск десять дней назад, злой, с палкой, на которую опирался всё сильнее, и с твёрдым намерением ничего не делать. Его выгнали с фронта. Формально — эвакуировали, по личному приказу Сталина, переданному через Тимошенко. Фактически — выгнали. Шестидесятилетнего генерала, который строил укрепления на Березине и хотел стоять в них до конца, посадили в машину и отправили в тыл, как мебель, которая мешает воевать. Десять дней сидел в гостинице «Смоленск», в номере с видом на Днепр, читал газеты, в которых писали бодрую ерунду, и ждал, что за ним приедут и повезут дальше в тыл, в Москву, в Куйбышев, куда-нибудь, где старые генералы доживают войну в безопасности и бесполезности.

Потом война приехала к нему. Он услышал это утром, когда спустился в гостиничную столовую за чаем. Официантка, немолодая женщина с красными глазами, сказала, что Борисов оставлен. Наши отходят. К Смоленску.

Карбышев поставил стакан на стол, вышел на улицу и пошёл к Днепру. Не быстро, палка стучала по тротуару, прохожие оглядывались на генеральские петлицы. Город ещё жил обычной жизнью, или тем, что от неё осталось: магазины работали, трамваи ходили, во дворах сушилось бельё. Но что-то уже изменилось. Карбышев чувствовал это кожей, тем безошибочным чутьём, которое появляется после сорока лет службы. Город готовился. Не к обороне ещё, к осознанию того, что оборона понадобится.

На набережной он остановился, посмотрел на реку. Днепр здесь широкий, метров двести, с быстрым течением. Хороший рубеж. Не Березина, пошире и поглубже, но принцип тот же: река как линия обороны, мосты как узловые точки, берег как позиция. Он знал этот берег. Знал, потому что проектировал укрепления на нём.

В тридцать девятом, по заданию Генштаба, он разработал проект оборонительного рубежа на Днепре, от Орши до Рославля. Вторая линия, за укрепрайонами на старой границе. Тогда это казалось перестраховкой: зачем строить укрепления в трёхстах километрах от границы, если враг не дойдёт дальше ста? Сталин настоял. Карбышев не спорил, у Сталина были свои соображения, которых он не объяснял, и Карбышев привык к этому. Проект был готов к весне сорокового, строительство шло с лета. К началу войны вторая линия была готова… В большей части готова.

Восемьдесят процентов. Он помнил каждый дот, каждый ров, каждую огневую точку, потому что проектировал их сам, чертил по ночам, считал углы обстрела и толщину стен. Доты на западном берегу Днепра, три линии траншей, противотанковые рвы, минные поля. Всё это было здесь, в земле, в бетоне, в стали, и ждало своего часа. И вот час пришёл.

Карбышев простоял на набережной двадцать минут, потом повернулся и пошёл к зданию, в котором размещался штаб Смоленского гарнизона. Палка стучала по мостовой, быстрее, чем обычно. Злость, которая десять дней не находила выхода, нашла направление.

Штаб гарнизона располагался в бывшем здании губернского правления, двухэтажном, с колоннами, с потрескавшейся штукатуркой. В коридорах толпились офицеры, звонили телефоны, пахло табаком и тревогой. Карбышев прошёл мимо дежурного, который попытался его остановить и не решился, увидев петлицы, и поднялся на второй этаж. Кабинет начальника гарнизона был в конце коридора.

Полковник Малинин, начальник гарнизона, сидел за столом, заваленным бумагами. Усталый, растерянный, с лицом человека, который получил задачу, превышающую его возможности. Увидев Карбышева, встал, вытянулся.

— Товарищ генерал-лейтенант! Не ожидал…

— Сидите, полковник. Я по делу. Укрепления на Днепре, в каком состоянии?

Малинин моргнул.

— Укрепления? Мне передали документацию из штаба округа, но я ещё не успел…

— Я их проектировал, полковник. Каждый дот, каждый ров. Мне не нужна документация, мне нужно знать: что построено, что нет, что разрушилось за год без ухода.

Малинин достал папку, полистал.

— По последним данным, три недели назад: первая линия дотов, семнадцать из двадцати четырёх, готовы. Вторая линия, траншеи, на шестьдесят процентов. Противотанковые рвы на семьдесят. Минные поля не установлены, мин нет на складе.

— Семнадцать из двадцати четырёх, — повторил Карбышев. — Какие семь не готовы?

— Северный участок. Три дота не достроены, фундаменты есть, стены до половины. Ещё четыре на южном фланге, у Рославльского шоссе.

— Чем закроете дыры?

Малинин посмотрел на него как человек, которого спросили, чем он закроет дыру в днище лодки, когда лодка уже на середине реки.

— У меня два батальона ополчения, товарищ генерал-лейтенант. Рабочие со «Смоленскавиа» и мальчишки из техникума. Не густо в общем.

— Полковник. Мне нужна машина, два сапёрных офицера и карта укрепрайона. Я еду на позиции. Сегодня.

— Вы? Лично?

— А кто ещё? Я их строил, я знаю каждый дот. За три дня мы доведём северный участок до ума, если дадите людей.

— Людей я дам. Но, товарищ генерал-лейтенант… вам приказано находиться в тылу. Приказ Сталина.

Карбышев посмотрел на него. Долго, тяжело.

— Полковник. Смоленск это тыл. Пока… Через неделю это будет фронт. Я не прошусь в окопы, я прошусь на стройку. Это разные вещи.

Малинин помолчал. Потом кивнул.

— Машина будет через час, товарищ генерал-лейтенант.

— Через полчаса.

Через двадцать пять минут Карбышев ехал по Рославльскому шоссе, на запад, к Днепру. Рядом два сапёрных капитана, молодые, толковые, с блокнотами. На коленях у Карбышева лежала карта, его карта, которую он чертил в тридцать девятом, с пометками, сделанными красным карандашом: номера дотов, толщина стен, углы обстрела, мёртвые зоны. Он знал каждую линию на этой карте, каждый кружок, каждый крестик. Это была его работа, его инженерия, его бетон и сталь, и он не собирался сидеть в гостинице, пока его доты стоят недостроенные.

Машина подпрыгивала на ухабах, и спина болела, и палка стучала о пол, но Карбышев не замечал. Он думал о бетоне. О толщине стен, которую нужно довести до метра. О перекрытиях, которые должны выдержать прямое попадание стопятидесятимиллиметрового снаряда. О вентиляции, без которой расчёт задохнётся через час боя. О водоснабжении, о боеукладке, о запасном выходе, который он предусмотрел в каждом доте, потому что дот без запасного выхода — это могила с амбразурой.

На позициях его встретил лейтенант, командир сапёрного взвода, который занимался достройкой. Лейтенант был из запаса, в мирной жизни прораб, и Карбышев сразу это почувствовал: по тому, как лейтенант смотрел на бетон, как щупал стены, как ходил вокруг дота, прикидывая. Прораб это хорошо. Прорабы понимают в бетоне лучше инженеров.

— Показывайте, — сказал Карбышев.

Они обошли северный участок за четыре часа. Три недостроенных дота: стены до половины, перекрытия не положены, амбразуры не вырезаны. Бетон был, арматура была, опалубка частично стояла. Не хватало рабочих рук и времени.

— Сколько нужно людей, чтобы закончить за трое суток? — спросил Карбышев.

Лейтенант-прораб подумал, пошевелил губами, считая.

— Сто пятьдесят человек на каждый дот. Четыреста пятьдесят всего. В три смены, круглосуточно.

— Бетон?

— Завод в Смоленске работает. Подвоз есть, но нужны грузовики.

— Грузовики найдём. Люди?

— Ополченцы Малинина. И можно мобилизовать гражданских, строителей, рабочих с заводов.

Карбышев кивнул. Четыреста пятьдесят человек, трое суток, три дота. Можно. Тяжело, но можно. Если бетон не кончится, если дождь не пойдёт, если немецкая авиация не разбомбит стройку. Много «если», но на войне всегда много «если».

— Начинаем, — сказал он. — Сегодня.

Город начал эвакуироваться на следующий день. Карбышев увидел это, когда возвращался с позиций: колонна грузовиков шла через Смоленск на восток, и на грузовиках были станки. Заводские станки, тяжёлые, увязанные проволокой и верёвками, покрытые брезентом. За грузовиками шли люди: рабочие в спецовках, женщины с детьми, старики с чемоданами. Эвакуация промышленности. Заводы разбирались и грузились на платформы, и платформы уходили на восток, на Урал, в Сибирь, куда-нибудь, где можно поставить станок и начать работать заново. Не все были эвакуированы заранее, что вполне понятно. Решение о том какой завод когда будет эвакуирован составляли на самом верху.

Завод «Смоленскавиа». Авиационный, выпускавший детали для истребителей. Карбышев знал о нём из разговоров с Малининым. Двенадцать цехов, три тысячи рабочих, оборудование, которое невозможно заменить. Директор завода, Комаров, лично руководил демонтажом и погрузкой, не спал трое суток и выглядел соответственно. Карбышев столкнулся с ним у проходной, когда заехал за сапёрным инструментом.

— Сколько вывезли? — спросил Карбышев.

Комаров потёр лицо ладонью.

— Сорок процентов. Станки первой категории, самые ценные. Остальное… — он махнул рукой. — Не хватает платформ. Не хватает паровозов. Не хватает людей на погрузку… Всего не хватает.

— Сколько времени нужно?

— Чтобы вывезти всё? Две недели.

— У вас нет двух недель.

— Знаю. — Комаров посмотрел на него усталыми, красными глазами. — Поэтому вывожу то, что успею. Остальное… если не успею…