Приказ пришёл в два часа ночи. Тимошенко написал его сам, от руки, на листке из блокнота, потому что машинистка спала, а будить её из-за одной страницы не хотелось. Впрочем, причина была другая: он не хотел, чтобы кто-то видел, как он пишет этот приказ. Не потому, что стыдился. А потому, что рука остановилась на середине первого предложения, и он сидел минуту, глядя на недописанное слово «отход», и не мог заставить себя дописать.

«Приказ командующего группировкой на Березинском рубеже. Всем частям и подразделениям. Начать организованный отход на рубеж Смоленск в соответствии с планом „Днепр“. Время начала — 04:00. Порядок отхода: первый эшелон — тыловые части, раненые, штабные учреждения. Второй эшелон основные силы. Третий эшелон арьергарды. Арьергардам удерживать позиции до полного отхода основных сил, после чего отходить самостоятельно. Огневое обеспечение: артиллерия ведёт огонь до последней возможности, затем уничтожает орудия, которые невозможно вывезти. Мосты и переправы: минировать, взрывать по сигналу. Отход совершать ночными маршами, днём маскировка в лесных массивах.»

Он вызвал Климовских.

— Рассылайте всем. Шифром, по проводу, с нарочными. Каждый командир полка должен получить к трём часам. Павлову отвезите лично.

Климовских взял листки, прочитал. Ничего не сказал. Козырнул и вышел. Тимошенко остался один в кабинете райкома, с портретом Сталина на стене, который висел криво и которого никто так и не поправил, и с картой, на которой красные кружки обозначали позиции, которые через шесть часов перестанут существовать.

Двадцать девятый день войны. Березину держали двенадцать дней. Двенадцать дней, за которые немцы трижды пытались форсировать реку и трижды откатывались.

Теперь время вышло. Немцы навели понтонный мост в сорока километрах севернее, в обход, там, где оборона была слабой. Танки пошли по мосту, и к утру передовые части будут за рекой, и фланг группировки окажется открыт. Контратаковать нечем: бригада Жарова, потрёпанная у Крупок, потеряла ещё четыре машины за последнюю неделю. «Катюши» Флёрова… боеприпасов осталось на один залп. Оружие оказалось довольно эффективным, но боезапас сжирало моментально.

Борисов начал пустеть в четыре утра. Тимошенко стоял на крыльце штаба и смотрел, как мимо идут грузовики, подводы, пехота. Первый эшелон: тыловые части, госпиталь, штабные документы. Грузовики были загружены до бортов ящиками, тюками, носилками с ранеными. Медсёстры шли рядом, поддерживая тех, кто мог идти сам, но не мог идти быстро. Раненых было много. За последние дни их стало столько, что госпиталь в подвале школы перестал вмещать, и часть лежала в коридорах, на полу, на матрасах, на голых досках.

Он поймал взгляд одного из раненых на носилках. Молодой, лицо жёлтое, перебинтованная нога. Глаза открыты, смотрит на Тимошенко. Узнал? Может быть. Нарком обороны, маршальские звёзды на петлицах, его портрет висел во всех казармах страны ещё полгода назад. Раненый ничего не сказал, просто смотрел, и в его взгляде было что-то, что Тимошенко не мог прочитать. Не укор… Просто взгляд человека, которому больно и который хочет, чтобы это кончилось.

Грузовик уехал. За ним следующий, и следующий. Колонна тянулась по дороге на восток, и Тимошенко стоял и смотрел, пока Климовских не тронул его за плечо.

— Товарищ нарком. Пора.

— Пора.

Штаб свернулся за двадцать минут. Карты в сейф, сейф в грузовик, телефоны отключены, провода смотаны. Портрет Сталина Климовских снял со стены и положил в машину, аккуратно, лицом вверх.

Его «эмка» стояла у крыльца. Он сел на заднее сиденье, и машина выехала на дорогу, и Борисов остался позади, тёмный, пустой, с открытыми дверями домов, из которых ушли люди. Город, который они защищали двенадцать дней. Город, который через несколько часов станет немецким.

Демьянов получил приказ в три тридцать. Связной привёз, тот же молодой лейтенант на мотоцикле, который приезжал после контратаки у Крупок. В этот раз лейтенант был хмурый, без прежнего восторга. Протянул пакет, козырнул, уехал обратно, в темноту.

Демьянов прочитал при свете фонарика, прикрытого ладонью. Арьергард. Удерживать до восьми ноль-ноль. Потом отходить самостоятельно. Маршрут: Студёнка, Чернявка, Шклов, Смоленск. Он сложил листок, убрал в карман. Посмотрел на часы. Четыре с половиной часа. Четыре с половиной часа, чтобы удержать берег, пока за спиной уходят те, кого он прикрывает.

Он пошёл по окопам. Тихо, пригибаясь, хотя ночь была тёмной и немцы не стреляли. Привычка. Привычка, которая спасала жизнь чаще, чем любой приказ.

Сорокин сидел на своём месте, на левом фланге, с карабином на коленях. Не спал. Демьянов давно заметил, что Сорокин почти не спит. Засыпал на час, на два, потом просыпался и сидел, глядя в темноту. Может, его мучили сны. Может, шестьдесят с лишним подтверждённых поражений не давали спать, счёт давно перевалил за полсотни, и Демьянов перестал записывать. Сорокин не перестал.

— Сорокин.

— Товарищ майор.

— Отходим в восемь. Держим берег до последнего, потом снимаемся.

Сорокин кивнул. Достал из подсумка тряпку, начал протирать прицел. Спокойно, неторопливо, как будто Демьянов сказал ему, что обед будет в двенадцать.

— Патроны?

— Шестьдесят семь.

— Хватит?

Сорокин посмотрел на него. Не улыбнулся, он вообще не улыбался, но что-то дрогнуло в уголке рта.

— Если не мазать.

Демьянов пошёл дальше. Васильев с гранатомётом, последним из трёх, который ещё работал. Гранат осталось пять. Пять гранат, пять шансов сжечь немецкий танк, если танк доберётся до этого берега. Петренко, связист, у рации, которая шипела и трещала, но иногда ловила частоту. Командиры рот: Сидорчук и Емельянов, оба усталые, оба мрачные, оба кивнувшие, когда Демьянов передал приказ. Не спросили зачем. Не спросили почему мы, а не кто-то другой. Просто кивнули.

Двести восемьдесят три человека. Нет, уже меньше… Двести шестьдесят шесть. Из шестисот, с которыми он встретил войну на Буге. Меньше половины.

Он вернулся на свой КП, в блиндаж, сел на ящик, закрыл глаза. Он думал о маршруте. Студёнка, Чернявка, Шклов, Смоленск. Сто тридцать километров, три-четыре дня пешком, если без техники. Техники у него и не было, если не считать двух грузовиков и подводы.

В пять началась артподготовка. Снаряды ложились по позициям, и Демьянов лежал на дне блиндажа, привычно прижавшись к земле, привычно считая разрывы. Артподготовка была слабее обычной, минут двадцать, не час. Немцы экономили снаряды. У них тоже были проблемы со снабжением, Демьянов это знал, хотя знание это было абстрактным и ничем не помогало, когда снаряд падал в десяти метрах от блиндажа и земля ходила ходуном.

Потом тишина. Потом голос Петренко:

— Лодки!

Демьянов выбрался из блиндажа, подполз к брустверу. Утренний туман на реке, и в тумане лодки. Много. Тридцать, сорок. Немцы лезли всерьёз, видимо, почувствовали, что на этом берегу что-то изменилось. Может, заметили движение колонн ночью. Может, разведка доложила. Неважно. Лезли.

— Огонь!

Пулемёты ударили. Привычная работа, привычные звуки. «Максимы» на флангах, ДП в центре, карабины и винтовки. Сорокин начал стрелять, и Демьянов слышал характерный звук СКС, сухой, ритмичный. Один выстрел, другой, третий. Пауза. Четвёртый. Пятый. Каждый выстрел попадание, Демьянов знал это, не глядя. Первая волна захлебнулась, как и все предыдущие. Лодки перевёрнуты, люди в воде, крики, стрельба. Вторая пошла через десять минут, с дымовыми шашками, белая пелена над рекой. Стреляли вслепую, по памяти. Попадали, судя по крикам. Вторая волна тоже откатилась.

Демьянов посмотрел на часы. Шесть тридцать. Полтора часа. Нормально. В семь двадцать Петренко доложил: основные силы прошли Чернявку. Дорога свободна. Можно отходить. Демьянов посмотрел на часы. Приказ говорил восемь ноль-ноль. До восьми ещё сорок минут. Он мог уйти раньше, основные силы уже прошли, формально задача выполнена. Но сорок минут это сорок минут, за которые колонна уйдёт ещё на три-четыре километра. Три километра, которые могут стать разницей между тем, чтобы оторваться от преследования, и тем, чтобы не оторваться.

— Стоим, — сказал он.

В семь сорок немцы полезли в третий раз. На этот раз серьёзнее: лодки и понтонные секции одновременно. Сапёры начали ставить мост в трёхстах метрах южнее, за пределами прямого обстрела. Пулемёты доставали, но едва. Демьянов видел, как секции ложатся на воду одна за другой, как настил тянется от берега к берегу. Если достроят, танки пойдут через двадцать минут.

— Васильев!

— Здесь, товарищ майор!

— Видишь понтон?

— Вижу.

— Триста метров. Далеко для РПГ…

— Далеко. Но если подползти до того оврага, будет двести.

— Тогда ползи.

Васильев пополз. С трубой на спине, с двумя гранатами в подсумке. Демьянов следил за ним в бинокль, и одновременно следил за мостом, который рос с каждой минутой. Секция за секцией, метр за метром. Немецкие сапёры работали быстро, профессионально, под прикрытием дымовой завесы.

Семь пятьдесят три. Васильев добрался до оврага. Поднялся на колено. Труба на плече. Демьянов видел его фигуру, маленькую, одинокую, на фоне серого берега.

Выстрел. Граната ушла по пологой дуге, и Демьянов провожал её взглядом, хотя видеть, конечно, не мог, она летела слишком быстро. Попадание. В понтонную секцию, третью от берега. Вспышка, взрыв, секция переломилась, края задрались вверх. Мост развалился, течение подхватило половину, потащило вниз по реке.

— Есть! — крикнул кто-то из окопа.

Васильев уже полз обратно. Быстро, вжимаясь в землю, потому что с того берега по нему открыли огонь, пули выбивали фонтанчики земли вокруг. Он добрался до окопа, скатился вниз, тяжело дыша.

— Четыре гранаты, — сказал он, отдышавшись. — Осталось четыре.

Семь пятьдесят восемь. Две минуты.

— Всем, слушай мою команду! — Демьянов встал в полный рост, и голос его прозвучал громче, чем он ожидал, и люди в окопах повернули головы. — Отход! Первая рота сейчас! Вторая через пять минут! Третья прикрывает!

Они начали отходить. Не бегом, не ползком, перебежками, от укрытия к укрытию, как учили, как привыкли за месяц войны. Первая рота Сидорчука поднялась из окопов и пошла на восток, к дороге, к грузовикам, которые ждали за холмом. Вторая Емельянова через пять минут. Третья осталась, стреляла, создавала видимость обороны. Пулемёты работали, карабины хлопали, и с того берега немцы не могли понять, что позиция уже наполовину пуста.

Сорокин ушёл последним. Демьянов видел, как он поднялся из своего окопа, закинул карабин на плечо и пошёл, не пригибаясь, спокойным шагом, будто шёл с работы домой. Немцы не стреляли в его сторону. Может, не видели. Может, он знал, откуда стреляют, а откуда нет.

Демьянов убедился, что все вышли. Прошёл по пустым окопам, проверяя. Никого. Гильзы, обрывки бинтов, пустая консервная банка. Окопы, в которых они жили двенадцать дней, которые стали их домом, которые воняли потом и порохом, и которые защитили их от сотен снарядов и тысяч пуль. Потом поднялся и пошёл на восток. Последним.

Колобанов стоял на перекрёстке в трёх километрах восточнее Борисова и регулировал движение, потому что регулировщик, поставленный утром, потерялся где-то в потоке отступающих, и перекрёсток забился намертво. Два потока: колонна из Борисова и колонна с юга, от Березины. Грузовики, подводы, пехота, артиллерия на конной тяге, санитарные машины с красными крестами на бортах. Всё это стеклось к перекрёстку и встало.

Колобанов вылез из люка своего КВ, который стоял на обочине, и пошёл разруливать. Орал, матерился, указывал направления. Грузовикам — прямо, пехоте — обочина, артиллерии — подождать. Его слушались, потому что он был капитаном с петлицами танкиста и потому что КВ-1 за его спиной, избитый, в отметинах, с шестнадцатью звёздочками на башне, производил впечатление.

Два часа он простоял на перекрёстке, пока поток не рассосался. Усович на своём КВ стоял в ста метрах восточнее, прикрывая дорогу. Если немцы пойдут, Усович задержит их, пока Колобанов выведет колонну. Немцы не пошли. Может, ещё не обнаружили, что Борисов пуст. Может, переправляли танки и было не до преследования. Передышка, которая могла закончиться в любую минуту.

В десять утра дорога опустела и Колобанов остался один на перекрёстке, со своими двумя КВ и тишиной, которая после двенадцати дней канонады казалась неестественной. Он закурил, стоя на башне. Посмотрел на запад. Борисов, Березина, Минск, всё, что осталось за ними. Города, которые они защищали и потеряли.

Два КВ-1 двинулись по дороге на восток. Тяжёлые, медленные, несокрушимые. За ними пустая дорога, пустой перекрёсток, пустой город. Впереди дорога на Смоленск.