Остаток осени и почти всю зиму, я провёл, почти ежедневно, работая в кузнице Тревора. Эти месяцы были подчинены строгому распорядку моих ежедневных занятий.

Каждое утро я начинал с усиленной тренировки. Длинные марш броски с оружием и вещевым мешком, наполненным тяжёлыми камнями, по осеннему, а потом и по зимнему лесу. Чтобы не наскучили своим однообразием, я перемежал их с заготовкой дров, в большем, чем нужно количестве, вырубая уже мёртвые, но всё ещё крепкие деревья и оттаскивая их к дому. Их излишки мы потом с Тревором пережигали на уголь. Занятия с мечом были ежедневными, но, к сожалению, я не смог найти в Приречье для себя спарринг партнёра. Ведя бой с тенью и до отказа, нагружая своё тело, я отрабатывал все комплексы, что нам давали раньше мастера мечей, бывшие инструкторами в Королевской гвардии.

Скорость моих движений и моя сила возрастали и это, вместе с приходившей усталостью, приносило мне успокоение. После небольшого отдыха, наполненного домашними делами и простым, но сытным завтраком, я шёл в кузню, где поначалу Тревор не давал мне ничего другого кроме, как только работать молотобойцем. Приречье радовалось! Снова каждый день звонко работал молоток Тревора, перемежаясь тяжёлыми ударами моего кузнечного молота. Соседи несли нам всё, что нуждалось в починке. Также мы подковывали скотину и изготавливали другие нехитрые изделия из металла, так сильно облегчавшие труд людей на земле и по дому.

Старый кузнец не переставал удивляться моим успехам, я же, как будто занимался давно забытым, но некогда любимым делом. Работа с металлом давалась мне легко. Тревор как-то вечером, после того как мы по обыкновению убрав за собой инструмент и начисто вычистив пол, сидели с ним на скамейке около кузницы, сказал:

– Сынок, ты как будто чувствуешь металл.

Помолчав немного, он тихо добавил:

– Вот помру, хоть будет, кому хозяйство передать.

Тогда я отшутился, сказав ему, что мне тогда ещё лет сто надо будет ждать.

А после празднования Нового года, Тревор стал потихоньку давать мне несложные задания, которые я должен был сделать сам. Поначалу задачи действительно были простыми: перековать различную руду в слитки, расплавить их в нужной пропорции и сковать сплавы, которые потом подготовить как болванки, для разных инструментов. Что-то из сделанного ранее, надо было закалить, а что-то отпустить.

Так же учил он меня и приготовлению разных отваров, которые придавали изделиям нужные свойства. А однажды, уходя домой, Тревор как обычно, прикатил мне тележку с рудой, наказав перековать её в железные слитки. Задание это было для меня уже обычным и я, подбросив угля, занялся делом. Раскалённую добела руду я сковывал в ровные прямоугольные слитки и бросал их в воду остывать. Перековав почти всё, я забросил последнюю партию в горн и стал ждать. По прошествии нужного времени, я с удивлением увидел, что один большой кусок руды не достиг нужной температуры и только его края, чуть накалившись, стали отливать красным. Решив тогда, что температура упала, я вышел на задний двор и хлопнув ослика по крупу, заставил его двигаться быстрее, тем самым увеличивая поток нагнетаемого в горн воздуха. Подождав ещё немного, я снова, с ещё большим удивлением отметил, что рудный камень не раскалился и не пригоден к поковке. На тот момент моих знаний ещё не хватало, чтобы предпринять что-либо ещё, поэтому, убравшись за собой и закрыв кузню, я отправился домой.

На следующий день, вернувшись в кузницу, я увидел старого кузнеца, сидевшего на лавочке с задумчивым видом и разглядывавшего тот самый рудный камень, что вчера так и не поддался жару кузнечного горна. Я присел к Тревору и мы вместе стали смотреть на него.

Спустя какое-то время, Тревор спросил:

– Не хватило температуры?

– Да, – ответил я, и мы снова замолчали.

– Нам нужен Дверговский чёрный уголь, – сказал Тревор и, с кряхтеньем встав со скамейки, пошёл к сундуку, всегда до этого закрытому на большой и массивный амбарный замок.

– Платил серебром за него, – сказал Тревор и, открыв замок, достал приличных размеров кожаный мешок.

Такого угля я не видел ещё никогда, хотя и слышал о нём от Тревора раньше. Его как будто маслянистые края, были антрацитного чёрного цвета. Уголь этот Дверги использовали для нагрева очень тугоплавких сплавов, как правило, использовавшихся для ковки брони и оружия столь высокого качества, что потом они брали за него цену золотом по весу изделия.

Кузнечный горн никогда не гаснет полностью поэтому, отмерив нужное количество, Тревор открыл воздушную заслонку и горн начал набирать температуру.

– Придётся попотеть малец, – сказал мне Тревор и не смог скрыть своей доброй улыбки.

Проверяя на нагрев слиток этой странной руды каждый час, мы со старым кузнецом занялись обычными делами. Спустя около трёх часов, в очередной раз заглянув в горн, Тревор сказал:

– Готово, бери его и неси на наковальню.

Взяв кузнечные щипцы на длинных рукоятях, я ухватил раскалённый рудный камень и, приложив сил ровно столько, сколько могло потребоваться для подъёма куска руды такого размера, не смог сдвинуть его с места. Он как будто прилип или приварился к горну, но такого не могло быть. Ухватив щипцы поудобнее, я напрягся всем телом. От приложенного усилия мышцы рук и торса взбугрились, выдавливая вены на поверхность, сердце стучало, как кузнечный молот, колотясь о внутреннюю часть моих рёбер. Ни разу в жизни мне не приходилось прилагать таких усилий. Раскалённый кусок руды, как будто вместе с жаром горна, вобравший в себя и весь вес, истраченный на его нагрев Двергского угля, наконец, поддался. Я на одном дыхании, вытянув его из горна, бросил его на наковальню.

Наблюдавший за этим со странным выражением лица Тревор, сказал:

– Бери свой молот и бей так сильно и так долго, как только сможешь. Я скажу, когда будет достаточно.

И я стал бить, проклиная всё на свете, в эти тяжёлые часы. И свою утреннюю изматывающую тренировку, и свою слабость, и это чёртов булыжник и даже Тревора, который снова и снова говорил мне:

– Бей! – И своим молотком показывал мне направление удара.

Пот застилал мне глаза, выедая их своей кислотой. Мышцы горели так, как будто бы я сам был этим рудным камнем, помещённым в кузнечный горн. Краем сознания я понимал, что ещё немного, и я больше не смогу поднять этот молот, который становился всё тяжелее с каждым новым ударом. Но одновременно с этим, находясь уже на крае своего сознания, я видел себя и одновременно кого-то ещё, словно смотрел на себя со стороны:

«Огромный молот вздымался и падал с ритмичностью часового механизма. Державший его, был высок и статен, его золотые волосы были убраны назад и стянуты золотым же обручем. Его могучее тело было обнажено по пояс, но искры и капли металла, летевшие во все стороны при каждом ударе, не могли повредить ему, как капли дождя бессильно колотившие по зонту знатного горожанина, спешившего домой. В какой-то момент всё затихло. Держа молот одной рукой, он наклонился над наковальней, рассматривая предмет над которым работал. Неожиданно повернув голову, его чёрные глаза встретились с моими и я понял, что падаю в них, как в глубокий колодец, из которого уже никогда не смогу подняться. Не знаю, сколько прошло времени, но я снова вижу его, и теперь мы стоим лицом к лицу. Лёгкая улыбка касается его губ, и он произносит:

– Теперь достаточно!»

Очнулся я от того, что поток ледяной воды окатил меня с головы до ног. Надо мной стоял Тревор.

– Стэн, твою мать, ты меня слышишь?

С тревогой в глазах, Тревор заглядывал мне в лицо, всё ещё держа в руках уже пустое ведро.

– Да, – ответил я и как был, мокрым сел на пол.

Немного придя в себя, я поднялся и посмотрел на наковальню. Она была пуста.

– Что произошло? – Спросил я у Тревора.

– Нам надо поговорить, – ответил старик и вышел на улицу.

Последовав за ним, я догнал кузнеца и мы, по обыкновению, устроились на скамейке, что стояла недалеко от входа. Вечер уже давно вступил в свои права. Небо сегодня было ясным и морозным, яркие огоньки звёзд подмигивали нам, почти ничего не освещая, впрочем, как и низко висящая над Сторожевыми горами луна. На улице было холодно, жар моего тела, после этих безумных часов ковки покидал меня. Дорога, идущая вдоль кузни к деревенской площади, утопала в ночной темноте и только окна соседских домов, пытались разбавить её своим тёплым, жёлтым светом.

Темнота последнее время совсем не мешала мне. Света от луны, звёзд и соседских окон было вполне достаточно, и я хорошо различал всё вокруг, в том числе и задумчивое лицо старого кузнеца.

– Стэн, – помолчав начал он. – Ты здорово напугал меня сегодня.

Не дав мне вставить ни слова, он продолжил:

– Вскоре после того, как мы начали работать над куском звёздного камня, а я уже давно понял, что это именно он, у нас стало получаться сковать его в хорошего качества слиток.

Я как мы и договаривались, сказал тебе достаточно, но ты как будто не услышал меня, продолжая сковывать и сковывать заготовку. Не сумев остановить тебя, я и сам решил, что надо продолжать. Как ты знаешь, нормальные кузнецы сначала думают, что хотят сковать, а потом куют. У нас же всё получалось наоборот.

Он помолчал немного и вдруг спросил:

– Ты помнишь, я спрашивал тебя, что будем из него сковывать?

– Нет, – ответил я, – не помню, я не слышал тебя. Мне пришло какое-то ведение, но я не могу вспомнить его сейчас.

– Хм, Стэн, я слышал от других кузнецов, что иногда лучшие мастера нашего дела впадают в какой-то там транс, и тогда из-под их молота появляются лучшие на свете изделия. Но, честно говоря, я не верил в это до сего дня.

– Что же у нас получилось? – Спросил я Тревора.

Кузнец снова ненадолго замолчал, а потом не говоря ни слова, ткнул пальцем в сторону кадушки со специальным кузнечным отваром, где мы остужали наши самые сложные и дорогие изделия, которые мы сковывали из тугоплавких сплавов, для того чтобы придать им особые свойства.

Я поднялся и, с трудом разогнув натруженную поясницу, зашёл в кузницу. Когда я снова оказался в её сейчас приветливом тепле, то почувствовал запах разогретого металла и трав, развешанных под крышей. Он создавал не с чем несравнимый аромат, и мне было хорошо и спокойно здесь. Подойдя к кадушке, я наклонился и, немного пошарив в непрозрачном отваре, вскоре ощутил, что мои пальцы коснулись чего-то знакомого настолько, что можно себе представить, будто я сам пожимал свою собственную руку.

Привычным, отточенным десятилетиями жестом, мои пальцы обхватили рукоять меча.

Это был классический полуторный меч, длина эфеса которого, вполне позволяла работать с ним как одной рукой, так и двумя.

Баланс меча обещал быть идеальным, тяжесть раскалённого рудного камня куда-то ушла. Взмахнув им, я почувствовал его продолжением своей руки. В свете горна сталь меча отливала красным, и всполохи огня бродили по его лезвию, исчезая с самого острия.

Над мечом ещё требовалось поработать. Нужно было подобрать по весу навершие и украсить его, также надо было изготовить и насадить гарду. Потом требовалась неоднократная закалка и отпуск, правка режущих кромок и острия, длительная и бережная полировка, а также работа с эфесом. Работы предстояло ещё очень много, прежде чем изделие будет полностью готово. Но уже сейчас я понимал, что расстанусь с мечом только вместе со своей жизнью.

Резкий и неожиданный рывок сильнейшей боли в груди, заставил меня вскрикнуть. Боль, подобно току крови в моих жилах, прокатилась от самого сердца через левую руку, в которой я держал свой новый меч. Пройдя этот путь, боль ушла вместе с остатками моих сил, меч словно вспыхнул или мне это показалось, и я снова потерял сознание.