Кромешная темнота и совершенное безмолвие по-прежнему продолжали окутывать его сознание. Да, он уже понял, что заперт. Заперт здесь уже очень-очень давно и его тюремщики были настолько умелые, что не оставили ему никаких шансов. Но ведь в любом даже самом идеальном плане и замысле есть слабые места, верно? И именно эта слабость может рано или поздно дать ему шанс снова восстановить своё сознание, память и волю. У него еще есть время подумать, у него было так много времени, что вероятно в других мирах успели пройти эпохи, начинались и закончились жизни десятков и сотен поколений существ их населяющих. Он чувствовал, нет он точно знал, что время его заточения неумолимо подходит к концу и неважно сколько еще для этого потребуется ждать…Темнота… Безмолвие… Ждать…

Вынырнув в очередной раз, в какой-то момент, он остро почувствовал свою раздробленность, будто он сейчас был здесь не весь. Словно он сейчас не был целым разумом, а существовал по отдельности, осколками. Его тюремщики сделали всё, чтобы он никогда больше не смог собрать воедино свое сознание, свою сущность, не смог воплотиться и снова стать тем, кем он был раньше.

Его узилище не имело стен, потолка и пола. Не имело решёток, дверей и замков их запирающих. Его отдалённо можно было бы сравнить с огромной, бескрайней ночной пустыней, где нет или не видно ориентиров. Или с безбрежным океаном, когда в полночь небо затянуто тучами и не видно ни одной звезды. Во вспышках, крайне болезненных, но таких необходимых для его озарений, к нему приходили странные и порой страшные образы. Образы дико ревущего огня и лавы, текущей в разломе земной тверди. В этих картинах и виденьях он барахтался, тонул и умирал, растворяясь на молекулы, на атомы, на кварки. Одновременно с этим он чувствовал, что стихия огня и земной тверди ему не чужда и даже скорее наоборот, он любит, а точнее любил, и кажется, раньше даже был искусен в управлении этими стихиями. А иногда он вдруг видел себя во главе бесчисленных армий, в страшных битвах, простирающихся от горизонта до горизонта, а над всем этим он видел высокую чёрную башню, которая, как ему сейчас казалось – была его домом и сердцем всех его планов.

– Запомни, – твердил ему тот, кто всегда стоял выше него. Он всегда говорил с ним словно с небес или даже с бескрайнего пространства между мирами:

– У каждого есть своя чёрная башня, она была, есть и будет всегда, во всех мирах и временах, потому что без неё ничего не могло бы быть так – как есть сейчас, как было до этого и как будет после.

В его видениях к нему приходили и более мирные образы, которые странным образом успокаивали его и настраивали на то, что даже сейчас, казалось бы, в почти безвыходном положении, он все равно сможет что-то придумать, что-то сделать, что-то предпринять. Эти образы уносили его в места, где он работал с металлом и огнем, в сотни разных кузниц, в тысячи прожитых им лет, сливаясь в один образ. В этих видениях он смотрел на себя сверху, и почти всегда в них он работал один. Он вспоминал как наслаждался ярким чувством, тем чувством, которое испытывает истинный мастер, когда в его руках рождается удивительной красоты и мощи украшения и артефакты, доспехи и оружие, механизмы и устройства. Эти видения сейчас для него были просто бесценны.

Он не знал и не мог узнать, сколько времени он проводит в этих грёзах, но кое-что он начал понимать. На самом краю своих ощущений, он почувствовал, что именно с того момента, как он снова осознал себя, это отразилось и вне его узилища. Его могучий древний разум, не обладал сейчас всей памятью и тем более прежней силой. Всё это было отнято у него, грубо вырвано из самых основ его существования, из его сущности, но, тем не менее, он упорно продолжал искать себя, свою память, свою силу и обдумывать пути своего освобождения. Все это отражается в самих основах мироздания.

«Итак, что у меня сейчас есть?» – снова и снова этот вопрос прокручивался у него в сознании, – «Есть разум, я осознаю то, что снова неким образом жив, я могу думать, могу планировать, могу ненавидеть».

Это последнее чувство почему-то особенно грело его, оно было ему словно родное, как будто уставший человек, придя в свой дом, снимает сапоги и обувает старые и такие удобные разношенные тапки. Потом он, чуть шаркая от усталости, идёт в залу и садится в своё старое мягкое кресло, которое помнит все изгибы хозяйской фигуры. Он протягивает руки к пылающему камину, купает свои кисти в жаре горячего воздуха, идущего от его огня. Также и это чувство «наделось» на его разум, как что-то близкое, привычное и очень удобное.

Другие чувства сейчас были в зачаточном состоянии, он точно понимал, что они у него есть, но чувствовать или точнее ощущать ими хоть что-то он не мог. Тогда он, попытался прикинуть, чего у него нет, и только горько рассмеялся внутри себя, поняв, что если начнёт перечислять, то попросту не сможет остановиться. У него нет сейчас абсолютно Ничего! Ах да, у него есть боль, он чувствует ее постоянно и только она сейчас пробуждает его сознание из тьмы, своими вспышками и не дает снова раствориться в Абсолютном Ничто. В какой-то момент он вдруг понял, что она еще и позволяет накапливать ему мельчайшие искорки сил. Сил, истоком которых является его стремление к свободе, а уж затем, придет время для ненависти и для мести всем своим врагам и тюремщикам.

Где-то глубоко внутри себя он понимал: чтобы вырваться отсюда, ему придётся такими темпами копить эти крупицы силы ещё десятки эпох, да и то этот прогноз может оказаться весьма далёким от истины. Но также он понимал и другое, что голой, сырой силой работать сейчас просто нельзя, это безумно глупо и расточительно, что этим он не сможет добиться ничего, ибо именно от силовой магии его тюремная клетка защищена лучше всего. Он должен придумать другой, более изящный план.

Что ещё он сейчас чувствует? На самом краю своей ментальной сферы чувствительности, он ощущал, что его пробуждение уже раскачивает мироздание, а вскоре должно затронуть и другие сферы и миры, а может даже и целые пласты реальности. А ещё, при каждом новом пробуждении, он все острее чувствовал себя расколотым, как будто кто-то с размаху ударил тяжёлым боевым молотом по наковальне, на которой лежала изящная статуэтка его сущности, выполненная из чёрного и такого редкого горного хрусталя. При этом ударе, мириады осколков его некогда цельного Я, разлетелись шрапнелью по всему Древу Миров.

Решение должно быть где-то рядом, он чувствовал это и струны его души снова всколыхнулись от понимания этого факта и неизбежности трагедии, которая может произойти, если он что-то сделает не так. Он снова и снова ждал. Ждал и копил силы, пытаясь хоть что-то вспомнить из своего прошлого, из того, что было с ним раньше, кем он был раньше, где он был раньше, что он тогда умел. Усилия требовали сил, он быстро слабел и снова погружался в пучину. Темнота… Ждать…

Но через минуту или сотню лет, сознание снова оживало. Сколько продолжалась каждая вспышка? Длиннее или короче она, чем предыдущая? Продолжалась короче или длиннее последующего за ней забвения? Он не мог этого знать и понять. Не было ориентиров, вокруг за границами его узилища, была только пустота. Но эта новая вспышка осознания себя, принесло ему очередную крупицу памяти. Оказывается, он всегда умел творить заклинания, следовательно – он маг, а вовсе не бог, создающий все силой своего желания. Он почувствовал некое облегчение, от одного лишь факта того, что его память собирается, хоть и очень медленно, по мелким крупицам, но все же этот процесс становится уже необратимым.