Естественно, миссис Броу засмеëтся и скажет, что Вы сошли с ума, что всё это ложь и бред. Тогда объясните: придётся устроить ей очную ставку с миссис Саммер и остальными дамами. На этой очной ставке Вы, мол, переворошите всë грязное бельё, зададите сто вопросов о её юности, о том, когда она уезжала к дяде Бену, расскажете всем, что никакого дяди Бена не было (или что она за ним не ухаживала, если он всё-таки существовал). Что Вы будете вынуждены расспрашивать всех дам Сент-Энн-Уотерс о предполагаемом отце еë ребëнка.

Уверяю Вас, инспектор, Вы даже не дойдëте до угрозы притащить на очную ставку каждого родственника миссис Броу (если они есть, но если их нет – не страшно, Вам в любом случае не придётся это делать).

Гордость миссис Броу (или, скорее, еë гордыня) не позволит ей пойти на такое унижение. Очная ставка с миссис Фростмен или миссис Саммер, которым будут рассказывать, что пока они невинно играли в лаун-теннис с друзьями братьев или флиртовали с помощью цветов, их ровесница Дженифер тайно рожала неизвестно где, а потом отдала ребëнка, а теперь его убила? Нет, миссис Броу предпочтëт признаться во всём добровольно, чтобы не сидеть в комнате для допросов напротив подруг, не видеть отвращение на их лицах, не слышать их дрожащие от ужаса голоса.

Поверьте, так и будет, она признается.

А если, инспектор, моë предложение кажется Вам слишком жестоким и неспортивным, вспомните о тихом застенчивом человеке, который не собирался никому вредить. Который просто хотел узнать больше о себе самом, о своих корнях, а потом вернуться в комнату с моделями кораблей и жить дальше своей незаметной, но ценной для Бога жизнью. Человека, убитого пулей в лоб собственной матерью.

Вайолет, дорогая, на этом я заканчиваю письмо. Очень устала, писала в несколько приëмов, выбилась из сил, но я должна была написать всё сегодня.

С любовью

Пруденс 

Дорогая Пруденс,

только что прочитали твоë письмо. Так странно: я ведь понимала, что убийца – кто-то из трёх человек, но почему-то нахожусь в шоке после того, как ты назвала имя. Прямо руки дрожат. Ивлин держится лучше, но ей тоже не по себе.

Сейчас идëм с твоим письмом к поваленному дереву – на встречу с инспектором Редли. Как ты и велела, просто дадим ему всё прочитать.

Напишу тебе, когда что-нибудь разъяснится.

Твоя Вайолет

Пру, о Пру,

она призналась!

Не писала тебе два дня, пока полиция искала косвенные доказательства, о которых ты говорила. Потом инспектор Редли сделал именно то, что ты предложила, – надавил на неë. Она сломалась сразу же. Ты была права во всём.

Я в ужасном смятении. Просто не могу поверить, что всё это – реальность. Этот кошмар не укладывается у меня в голове.

Обязательно напишу о подробностях, но чуть позже, когда немного приду в себя.

Твоя

Вайолет

Дорогая Вайолет!

Я понимаю твои чувства. Ты – хороший человек, и вдруг рядом оказалось такое зло. Это не может не шокировать.

Моя дорогая, возможно, тебя порадует следующее известие: я получила письмо от Александры Голдстин. Она связалась с Роуз Пикчер (вернее, уже давно не Пикчер, а леди Вудвилл), и та написала Александре, что действительно общалась с Сэйди. И что Сэйди прожила пусть и недолгую, но замечательную жизнь, которую, слава Богу, не испортил тот отвратительный эпизод с кражей контрольных. Прилагаю адрес Роуз, она просит тебя написать ей, чтобы вы могли поговорить напрямую.

Мне уже гораздо лучше, надеюсь, что скоро смогу разговаривать в полный голос. Доктор уже два раза заводил речь о том, что мне было бы хорошо через некоторое время отправиться в какую-нибудь тëплую страну, где я смогу восстановиться после болезни. Не знаю… подумаю об этом, но поездка за границу – слишком дорогое предприятие.

А пока буду ждать твоë письмо с подробностями.

С любовью

Пруденс

Дорогая мисс Фрейн!

Мы с Вами знакомы только по рассказам наших общих друзей, но я взял на себя смелость написать письмо, чтобы лично выразить мою безграничную благодарность за ту помощь, что Вы оказали в расследовании убийства мистера Брауна.

Вы и Ваши подруги – мисс Вордси и миссис Грэм – дали мне ясное представление о том, как важен индивидуальный подход к людям в процессе расследования. И, не буду скрывать, избавили меня от той естественной дозы самоуверенности, которая неизбежно появляется у молодого офицера полиции без должного жизненного опыта.

Мой дядя, старший инспектор Докеринг, всегда отзывался о Вас в превосходной степени, и я счастлив, что мог сам убедиться в том, насколько он был прав.

Слышал, что Вы болели; надеюсь на скорейшее Ваше выздоровление.

С непреходящим уважением

Хоуард Редли

Дорогой инспектор Редли!

Рада получить Ваше милое письмо – очень приятное для меня, хотя я не сделала ничего особенного, просто немного ускорила развязку этой ужасной истории. Разумеется, я не могла остаться в стороне, раз дело касалось моих старинных подруг.

Благодарю за заботу, совсем скоро я буду здорова.

Передавайте большой привет старшему инспектору Докерингу. В своë время мы с ним не раз работали вместе над  тем, чтобы разоблачить преступника. И кто знает – вдруг мы с Вами тоже ещё столкнëмся на жизненном пути? Но даже если этого не произойдёт… в любом случае я была рада помочь.

С искренним уважением

Пруденс Фрейн

О Пру,

вот всё и кончилось.

Как ты видишь, я пишу от руки. Запястье больше не болит. Машинку мы отнесли в дом викария. Преподобного Робинса не было, а его жена в ответ на наши изъявления благодарности только посмотрела на нас внимательно и спросила:

– Наша машинка вам помогла, да?

Мне кажется, миссис Робинс с самого начала понимала, что мы соврали насчёт того, зачем нам нужна машинка. Но рассказать ей правду у меня не было сил, и я смогла лишь кивнуть. Мы даже на чай не остались, хотя миссис Робинс приглашала, а из её кухни пахло свежеиспечëнной сдобой. Не хотелось ни о чëм говорить.

Поминальную службу викарий провёл очень хорошо. Так проникновенно рассказал об Эдварде Брауне, что многие прослезились. Я написала трём женщинам из Кортмута, рассказала о службе, получила от них ответы с благодарностью, и, думаю, на этом наше общение прекратилось.

Ивлин вчера уехала домой. Она хотела побыть у меня ещё немного, но от еë соседки пришло известие о том, что на гортензии напала тля, а приходящий садовник заболел. Она сразу собралась и уехала первым же поездом. Уже звонила мне из дома и сказала, что принимает срочные меры: опрыскивает сад, пропалывает клумбы, так как, пока еë не было, садовник явно ленился.

Кстати, о садовниках – молодой Коулер и моя Мэри обручились! Оба прямо светятся от счастья. Смешно вспоминать, что он хотел уволиться из-за якобы несчастной любви.

Однако эта помолвка не стала у нас новостью номер один. Вся деревня гудит и до сих пор обсуждает арест миссис Броу, а ведь прошла уже неделя. Люди только об этом и говорят. К счастью, никто не знает о нашей с Ив роли в этом деле, а то уже замучили бы нас бессмысленными разговорами.

Я встретила на улице миссис Саммер, когда шла к доктору Бердфорду на последний приëм по поводу запястья. Она буквально вцепилась в меня и принялась рассказывать, что сначала не хотела верить в виновность миссис Броу.

– Но потом, мисс Вордси, я подумала – а зачем бы ей было признаваться, если она не виновата? Значит, виновата, правда же? И я стала вспоминать, какой Дженни вернулась тогда от дяди. Ну, то есть это мы так думали – от дяди… У меня великолепная память, мисс Вордси, я всегда помню все даты и все события! Очень хорошо помню, что Дженни вернулась совсем другой. Как будто взрослее нас всех, понимаете? И теперь-то ясно, что так оно и было, и вот я думаю…

Мимо проходила миссис Фростмен, услышала наш разговор и сразу присоединилась:

– Поверите ли, мне всегда, всегда казалось – Дженни немножко не в себе. Эта еë зацикленность на пунктуальности! Помню, когда ещё был жив мистер Броу…

Я тихонько ушла, не сказав ни слова, а они даже не заметили этого и, стоя у перекрëстка, продолжили клясться друг другу в том, что у них «были предчувствия насчёт Дженни» и что они ни за что не пойдут на суд, а если и пойдут, то сядут в последних рядах.

На самом деле их наверняка вызовут в суд как свидетелей, но они этого ещё не поняли.

К доктору Бердфорду вернулись все пациенты – как ни в чëм не бывало. Видела у него в приëмной молочника, который, помнишь, говорил, что все врачи – потенциальные убийцы, потому что знают анатомию. Ничего, сидел в приëмной и вежливо улыбался. Я открыла было рот, чтобы сказать что-нибудь язвительное, но сдержалась. До сих пор хвалю себя за это.

Малыш Бердфордов здоров, я довязала ему лиловый костюмчик (с толстой шапочкой!) и вручила Элис.

У Луиз Белл взял интервью тот долговязый парень из «Тримингтон ньюз», и она сначала прямо расцвела, стояла за прилавком и улыбалась – невиданное дело. В интервью она подробно рассказала, как коварная миссис Броу пряталась за боярышником и чуть не застрелила саму Луиз, но по счастливой случайности промахнулась. Какой бред. На следующий день вышло это интервью, и оказалось, что корреспондент опять всё перепутал и назвал героиню Луиз Бетт. Мистер Белл страшно разозлился и обещал добиться его увольнения. Посмотрим, удастся ли ему. Не думаю.

В «Таймс» написали, что осенью в Лондоне состоится персональная выставка гения современности мистера Крайстера. Хотелось бы туда попасть. Интересно, будет ли в экспозиции тот портрет миссис Крайстер? Кстати, мне пришло от неë приглашение на чай. Конечно, я схожу. Еë лилии наверняка уже распустились. Разумеется, мы не подружимся близко, уж слишком мы разные, но почему бы не иметь хорошие отношения с такой интересной семьёй, верно?

Погода великолепная, везде благоухает сирень.

Я чувствую полное опустошение.

Ах, Пру, как ты каждый раз справляешься с этим? Казалось бы, надо радоваться – дело раскрыто, мы защитили доктора Бердфорда от несправедливых обвинений, мы спасли его! Ну, то есть это ты его спасла, Пру, за что я тебе безумно благодарна, но ведь мы с Ив тоже внесли свой вклад. Бедный мистер Браун отомщëн. Всё хорошо. Ведь я же этого и хотела!

Но я одновременно и радуюсь, и чувствую себя заводной игрушкой, у которой кончился завод. Как будто я долго бежала, а теперь бежать некуда, и я стою и не могу отдышаться. Хочется продолжать что-то делать – а уже не надо.

У тебя тоже так бывает после твоих расследований?

И ещё я постоянно думаю о миссис Броу. Я как будто только сейчас осознала, что вся эта история произошла в реальности, что обычная деревенская жительница, над которой я потихоньку посмеивалась, оказалась убийцей. Удивляюсь сама себе – можно подумать, я раньше не знала о человеческой греховности! Ещë как знала. Почему же мне так печально?

Миссис Броу в тюрьме, ждёт суда, который, скорее всего, приговорит еë к смертной казни. Я приложила к этому руку. Я сделала всё, что могла, чтобы живое существо поймали, заточили и казнили. Нет, Пру, я нисколько еë не оправдываю, не подумай. Она чудовище. Настоящее чудовище. Убить собственного сына! Но мне тяжело думать обо всём этом.

Когда Ив ещё была здесь, к нам на чай приходил инспектор Редли – как раз перед тем, как уехать. Принëс роскошный букет и опять коробку дорогих конфет. Странно получать цветы в деревне, правда? Но всё равно приятно. Мы их поставили на самое видное место в гостиной. Инспектору явно пришлось поехать за букетом в Тримингтон – у нас-то тут нет цветочного магазина.

Конечно, мы начали обсуждать наше расследование, и инспектор очень забавно – как бы невзначай – сказал:

– Видите, дорогие леди, я же вам говорил, что круг подозреваемых обычно очерчен сразу.

Мы с Ив еле удержались от смеха, но всё же удержались и не стали напоминать инспектору Редли о том, что вообще-то он подозревал доктора Бердфорда и его жену.

Тем не менее инспектор несколько раз повторил, как он благодарен и нам, и тебе, и своему дяде, который велел прислушаться к нашему мнению, и даже судьбе – за то, что свела его с такими умными и очаровательными леди. Примерно на третий раз Ив перебила его и попросила рассказать о том, как получилось добиться признания от миссис Броу.

– Наши люди в Плимуте прижали кузину Клэр, и она рассказала, что знала. А знала она, между прочим, не так уж и мало! Еë покойная мать, сестра покойной миссис Браун, была полностью в курсе незаконного усыновления. Кузина Клэр назвала имя врача, который принимал роды у попавших в беду женщин, а потом передавал младенцев в бездетные семьи и подписывал поддельные документы. За деньги, само собой. Тот врач умер лет десять назад, так что призвать его к ответственности нельзя, зато нам стало известно его имя и название поместья, где беременные жили до родов. Их проживание оплачивали семьи, ждавшие этих незаконнорождённых детей. Одновременно полиция прошерстила всех родственников миссис Броу и узнала, что никакого дяди Бена не было. Вообще не было никакого дяди, долго болевшего и в итоге умершего.

– Вы что, будете преследовать по закону тех бездетных женщин, что купили себе детей? – обеспокоенно спросила Ив.

– Нет, миссис Грэм, – уже хотя бы потому, что тот врач предусмотрительно не оставил никаких бумаг. Это к лучшему, мне не хотелось бы заниматься подобным делом.

– Как же миссис Броу отреагировала… как вообще прошëл ваш разговор?

– Он прошёл очень быстро. Я с двумя полицейскими явился к ней домой, рассказал о том, что нам стало известно, и только начал говорить о возможности очной ставки, как миссис Броу спокойно сказала: «Не трудитесь, это я его убила». Она мгновенно осознала, к чему я веду, и тут же приняла решение. Как и предсказывала ваша знаменитая подруга.