– Всё-таки сомнительно… А миссис Броу? Она по возрасту как раз годится в матери.
– Но тут вот какой важный момент. Эдварду было тридцать четыре года. Даже в наше время мало кто решится открыто рожать внебрачного ребёнка. А уж в тысяча девятьсот первом году! Тогда родить внебрачного ребёнка можно было только тайно. В своей деревне сделать это невозможно.
– Миссис Броу надолго уезжала ухаживать за дядей! – вспомнила я.
– Да, но когда? Миссис Саммер точно назвала год – восемьсот девяносто восьмой. Она ещё подчеркнула: всегда помнит, что в каком году происходило. В тысяча девятисотом миссис Броу… тогда ещё не миссис, но неважно… уже вернулась в Сент-Энн-Уотерс.
– Ребëнок мог остаться у кого-то на руках, а Брауны усыновили его попозже…
– Миссис Горди же сказала, что Брауны приехали в Кортмут с младенцем!
– Да, не получается…
Ивлин в волнении бросила вязание, вскочила и принялась ходить по номеру. Места там было немного, ей быстро надоело мерить шагами небольшую комнату или рассматривать висящую на стене картину с косулей в лесу, и она снова уселась с вязанием.
– А что с Крайстерами? – спросила я. – Миссис Крайстер слишком молода для матери Эдварда.
– Но мистер Крайстер подходит. Он мог завести роман с какой-нибудь девушкой в Лондоне. Там и легче устроить всё с тайными родами.
– Каким тоном он сказал тогда, что на всë готов ради жены… А миссис Крайстер безумно любит их сына. Рокки, что ли?
– Родерика.
– Точно, Родерика. Для неë могло бы стать неприятным сюрпризом появление старшего брата обожаемого ребёнка. А уж для самого Родерика!
– Неужели в их богемной среде такие вещи – не обычное дело?
– Не такая уж Крайстеры и богема. Они богатые респектабельные люди, он в моде, его имя на слуху. Скандал был бы некстати. Помнишь, миссис Крайстер сказала, что когда началась шумиха из-за убийства, мистер Крайстер потерял несколько клиентов?
– Да, ты права, Вай, история с внебрачным ребёнком могла попасть в газеты. Журналисты с радостью хватаются за подобные истории.
– Но, Ив, вот чего я не понимаю. Кто бы ни был убийцей… как он мог догадаться, что приезжий, остановившийся в «Лисе и бабочке», – тот самый ребёнок, родившийся тридцать четыре года назад?
Ив укоризненно покачала головой:
– Родимое пятно!
– Господи, ну конечно, какая же я глупая. Мать непременно должна была знать о пятне, но ведь и отец мог.
– Или сестра, – как бы невзначай вставила Ив.
– Ладно, пусть. Кто-то, знавший об этом внебрачном ребëнке, мог знать и о родимом пятне. И вот этот кто-то слышит новость: в нашу деревню приехал таинственный незнакомец с большим родимым пятном на лице.
– Этот кто-то понимает, что речь идёт о том самом ребёнке, которому теперь уже тридцать четыре года, – подхватила Ив. – И понимает: незнакомец с пятном приехал в Сент-Энн-Уотерс не случайно.
– Выросший ребёнок явно ищет родителей, он представляет опасность…
– И его надо убить.
Мы содрогнулись от этой логической цепочки, невероятной для всякого нормального человека.
– Почему он ждал неделю? – спросила я.
– Так ведь и Эдвард Браун ждал! Сидел в «Лисе и бабочке», болтал там с местными… Не мог же убийца туда прийти – слишком много свидетелей. Кстати, теперь понятно, почему Эдвард каждый вечер проводил в пабе! Он хотел узнать о каких-нибудь старых слухах…
– И, разумеется, ничего не узнал. Его рождение тридцать четыре года назад осталось тайной для жителей деревни.
– Или они попросту не могли ничего об этом знать, если отец – мистер Крайстер, и всё произошло в Лондоне.
– Но Эдвард и не думал ни о каком мистере Крайстере. Он просидел неделю в «Лисе и бабочке», почти не выходя…
– Кроме как к поваленному дереву. И наконец понял, что действовать надо по-другому.
– Надо поговорить с местным доктором!
Мы с Ивлин пребывали в восхищении от собственной догадливости. Однако вопросы ещё оставались.
– Доктор Бердфорд слишком молод, чтобы знать что-то о рождении Эдварда, – с сомнением сказала я. – И уж об этом – о возрасте доктора – Эдвард имел возможность разведать во время застолий в пабе.
– Но доктор мог знать что-то особенное о пациентах. Или услышать от своего предшественника.
– Доктор Бердфорд ни за что не стал бы нарушать врачебную тайну и рассказывать такие интимные вещи какому-то приезжему! – возмутилась я.
– Ну, Эдвард об этом не знал, – резонно возразила Ив. – Может быть, он рассчитывал разжалобить доктора, объяснить, как тяжело взрослому вдруг оказаться человеком без рода-племени. В любом случае Эдвард был в отпуске, время шло, дни уходили, и ему надо было сделать хоть что-то, предпринять какую-то попытку.
– И он записался на приëм к доктору. А тот, кто записывался после Эдварда… кто-то из трёх подозреваемых, они все записывались после него… увидел имя Эдварда в журнале и понял: вот она – единственная возможность столкнуться с ним лицом к лицу.
– Но ведь убийца не знал заранее, что малыш Бердфордов упадëт! Никто не знал!
– Убийца мог рассчитывать просто на знакомство в приëмной доктора, на приятную беседу, – не растерялась я. – Мог думать – познакомлюсь, приглашу, например, на прогулку и там убью.
– Рискованное предприятие. Кто-нибудь увидел бы их на улице…
– Само убийство в приëмной доктора было рискованным предприятием! Наш убийца не побоялся риска. Ему очень надо было избавиться от мистера Брауна.
– Наш убийца… Какой кошмар, – прошептала Ив, в сердцах откладывая вязание.
После этого мозгового штурма мы вымотались так, будто занимались физической работой. Уже вечерело, мы заказали чай с сэндвичами в номер, поужинали, стараясь не говорить о расследовании, и легли спать. Я даже не могла сосредоточиться на своём ежедневном уроке из Библии, так устала. Засыпая, я нарочно думала о постороннем – например, о том, почему гостиница носит такое странное название. «Косуля под дождём», надо же!
Утром после завтрака, когда мы собирались покинуть гостиницу, у меня появилась возможность спросить о названии у девушки за стойкой. Как ты понимаешь, я не могла упустить возможность задать очередной вопрос об очередной ничего не значащей детали! Но девушка лишь пожала плечами, сказала, что название старинное и в нëм нет ничего удивительного – возле Кортмута есть лес, в нëм, естественно, водятся косули, а дождь идёт часто («Мы ведь как-никак живëм в Англии, мэм!»).
Зато она подробно объяснила, как добраться до страховой компании «Кортмут иншуренс», в которой работал Эдвард Браун. Идти было не слишком близко, но мы решили прогуляться и заодно получше узнать город.
Страховая компания занимает два этажа красивого здания на одной из центральных площадей. По обстановке внутри сразу понимаешь, что фирма богатая: новая кожаная мебель, современные авангардистские скульптуры. Значит, Эдвард Браун был ценным сотрудником, если работал здесь годами, несмотря на внешность и нелюдимость.
Мы рассказали девушке на входе свою легенду, причём уже весьма уверенно, и она задумчиво сказала:
– Вам, пожалуй, стоит поговорить с сотрудниками бухгалтерии. Мистер Браун ни с кем тут особо не общался, но в бухгалтерии его хоть как-то знали.
– Его у вас не любили? – понизив голос, спросила Ив.
– Нет, что вы, так нельзя сказать. Он прекрасно работал. Просто был очень застенчивым… ах, я поняла, с кем вам лучше поговорить. Не просто с кем-то из бухгалтерии, а с мисс Гроссман. Молли Гроссман. Не то что они дружили с мистером Брауном, но, видите ли, были близки к этому. Молли тоже застенчивая.
И молодая секретарша загадочно усмехнулась.
Она сама отвела нас в бухгалтерию к мисс Гроссман, объяснила ей, чего мы хотим, и удалилась на своë рабочее место.
На наше счастье, в комнате никого не было, кроме мисс Гроссман. Она предложила сесть и испуганно смотрела на нас через очки с толстыми стëклами. Это невзрачная полная девушка с добрым лицом, очень тихая и грустная.
– Вы хотите рассказать о мистере Брауне прихожанам вашей церкви? Как это благородно, – печально сказала она. – Конечно, Эдварда… мистера Брауна… это не вернëт, но… А когда будет служба?
– Ещё не знаем, – быстро ответила Ив.
– Я бы хотела еë посетить, хотя вряд ли у меня получится. И вообще хочется увидеть деревню, где умер мистер Браун. Нет, не умер, – поправилась она, – где он был убит. Так странно. Никого из моих знакомых раньше не убивали. И надо же, чтобы именно мистер Браун… Он был очень, очень хорошим человеком. Никому не было до него дела, но я… я видела, что он хороший человек.
– Нам говорили, что он стеснялся своего… недостатка.
– Да, – со вздохом подтвердила мисс Гроссман. – Стеснялся, и зря. К этому быстро можно было привыкнуть. Я и не замечала уже этого родимого пятна. Джентльмену не нужна красивая внешность.
Я вспомнила о Луиз Белл, которая тоже так считает, и подумала: бедный мистер Браун действительно зря стеснялся. Бедняга, он и не думал, что им могут интересоваться женщины. А они интересовались. Луиз Белл не успела в него влюбиться, но он ей понравился, а бедная мисс Гроссман явно влюбилась. И никакое родимое пятно не помешало.
– Он ушёл в отпуск внезапно, да? – спросила Ив.
– Как вы догадались? Конечно, мистеру Брауну после смерти отца надо было бы отдохнуть, но он сначала не собирался, он обычно брал отпуск осенью, а потом вдруг взял и договорился с начальством на две недели. И уехал. И его убили.
Мисс Гроссман говорила монотонно, и было видно, что она едва сдерживает слëзы.
– Вы с ним часто общались?
– Я? Нет, к сожалению, но… бывало. Я иногда его чем-нибудь угощала… вот клубникой из маминого огорода, как раз перед отпуском… ему понравилось, он сказал, что клубника сочная. Девушка же может угостить коллегу, правда? Просто мистер Браун был таким человеком… самодостаточным. Не любил болтовни. Чаще молчал.
– Он сказал, где собирается проводить отпуск?
– Нет, хотя я спросила его. Он так странно ответил: «Там, где я решу возникшую проблему». Значит, она у него недавно возникла, проблема эта. Я спросила, не могу ли я помочь, но мистер Браун сказал – нет. Тогда я…
Мисс Гроссман замолчала, глядя в стол и усиленно моргая, чтобы не заплакать. Мы тоже молчали, боясь спугнуть её. Наконец она справилась с собой и продолжила:
– Я спросила у него, что он будет делать, когда решит проблему. А он сказал – ничего, ему просто надо кое-что узнать, и всё, он не хочет, чтобы кому-нибудь было плохо, он никому не испортит жизнь, просто узнает что-то и вернëтся… вернëтся… в Кортмут. Мистер Браун редко говорил так много. Он будто смутился, что сказал лишнего, поспешно пожелал мне хорошего дня и ушёл. И больше я его не видела. Вот и всë. Больше я его не видела.
– А полиция с вами разговаривала?
– Да, – безучастно ответила мисс Гроссман. – Как и со многими у нас в офисе.
– Вы рассказали об этом разговоре?
– Нет.
– Почему? – спросила я как можно мягче.
– Потому что это был мужчина, – прошептала мисс Гроссман. – Полицейский. Мне стыдно было бы… Вот вы же сейчас догадались, правда, что я чувствую… чувствовала?
– Да, – признались мы.
– И полицейский догадался бы. С вами-то я могу разговаривать, я даже рада поговорить, очень рада, мне же совершенно не с кем, а вы всё понимаете, и мне не стыдно, потому что вы старые.
В другой ситуации такое откровенное заявление могло бы меня насмешить, но тут было совсем не смешно: мисс Гроссман подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза с душераздирающей доверчивостью. Боже мой, подумала я, она странная, и мистер Браун был странный, и вместе они могли бы составить нормальную пару. Хорошую пару. Гораздо лучше, чем с Луиз Белл. Если бы он вылез из своего кокона, осмотрелся вокруг, перестал стесняться… а главное – если бы он не поехал в Сент-Энн-Уотерс.
Мы ни с кем в «Кортмут иншуренс» больше не стали беседовать. Совершенно подавленные, вышли на площадь, где светило солнце, ездили машины, ходили люди, кипела жизнь.
– Ты поняла, Вайолет? – спросила Ив.
– Конечно.
– Он не собирался мешать жить матери или отцу. Он просто хотел знать.
– Да.
– Убийца зря его боялся.
– Да.
Мы поймали такси, доехали до вокзала, два часа проторчали там в ожидании поезда и поехали домой.
И вот что удивительно, Пру. Или как раз не удивительно, а очень по-человечески… Вокзальный буфет, шум и сутолока, а потом мелькающие пейзажи за окнами и стук колëс изменили наше настроение. Не то что мы совсем забыли о женщинах, с которыми беседовали в Кортмуте, о той печали, которую там почувствовали. Конечно, нет. Но подавленность исчезла, мы всю дорогу снова и снова перебирали добытые нами драгоценные сведения и прикидывали, кто подходит на роль убийцы. Неприятно признавать, однако к нам вернулся азарт охоты.
Наверное, так и должно быть: когда расследуешь преступление, надо отдавать делу все силы, а не распыляться на жалость к свидетелям. Невозможно в конце концов всё время жалеть чужих людей, не так ли? Но вот я сформулировала эту мысль, и что же – она кажется мне правильной и одновременно ужасно неправильной.
Боюсь, мы не самые примерные христиане. Ивлин напечатала это и молча кивнула.
Но вернëмся к нашему отчëту.
Когда мы появились дома, Мэри первым делом доложила, что выполнила свою миссию:
– Я проследила за Пудингом, мэм! Он совершенно точно пропадает у Коббов. Своими глазами видела, как он опять пролез сквозь кусты на их участок, а через два часа оттуда вышел.
– Мэри, ты что, два часа болталась около дома Коббов и ждала, пока Пудинг выйдет?
– Ну… не совсем, мэм, – смутилась она.
– Что значит – не совсем?
– Ходила туда-сюда… как будто по разным делам. В магазин сбегала… Конечно, стоять было бы лучше, я боялась, что пропущу момент, когда Пудинг будет возвращаться, но мне повезло. Поймала его с поличным… то есть их, Коббов. И с их служанкой не пришлось мириться, оно и к лучшему.