– Какие роскошные у вас гортензии! Вижу, это ранний сорт, они скоро зацветут, – воскликнула она с восхищением.

С неподдельным восхищением – ты наверняка помнишь, что Ив обожает гортензии.

Старушка просияла.

– Да, я горжусь своими гортензиями. Пожалуйста, заходите, я покажу вам и другие кусты —там, на заднем дворе. Здесь у меня синие и белые, как вы видите по бутонам, а там сиреневые и белые.

Так благодаря Ивлин мы попали в дом к миссис Горди до того, как представились ей.

Гортензии готовились цвести, а сирень уже цвела. Садик у миссис Горди небольшой, но ухоженный, и мы принялись расхваливать его от всей души. Миссис Горди открыто радовалась нашим похвалам, и я вспомнила, что о ней говорил инспектор Редли: одинокая вдова. Ей явно было приятно наше внимание.

– Вообще-то мы хотели… Простите, я – Ивлин Грэм, миссис Грэм, а это моя сестра, мисс Вордси.

– А я – миссис Горди, – доверчиво сказала хозяйка, и мы сделали вид, что слышим это имя впервые.

– Мы из Сент-Энн-Уотерс. Это деревня, где… понимаете ли…

– Где убили Эдварда! – ахнула миссис Горди. – Я помню название. Так вы оттуда? Но…

Она замялась. Ей явно хотелось спросить, с какой стати мы сюда явились, но вежливость не позволила.

– Мы знаем, что мистера Брауна уже похоронили… здесь, в Кортмуте, да?

– Ну а где же ещё. Он здесь вырос! На моих глазах, кстати.

Это нас подбодрило.

– Знаете ли, его ужасная гибель очень подействовала на всех нас в Сент-Энн-Уотерс. Мы с сестрой всё время думали об этом несчастном молодом человеке и решили, что надо обязательно провести поминальную службу у нас в церкви. У нас очень добрый викарий, и он, безусловно, согласится, идея ведь хорошая, но мы захотели сначала съездить сюда, в Кортмут, поговорить с теми, кто знал мистера Брауна, упокой Господь его душу. Чтобы викарию было о чëм… о ком… рассказать на службе.

– Вы приехали к нам из Сент-Энн-Уотерс специально, чтобы поговорить о бедном Эдварде? – поразилась миссис Горди. – Поистине христианский поступок! Конечно, я расскажу об этом милом мальчике, я же с детства его знала, но сначала позвольте предложить вам по чашечке чая? Ведь вы с дороги! Поездом приехали? Вы впервые в Кортмуте? Как вам понравился наш вокзал? Симпатичный, правда? Весь в цветах!

И вот мы уже сидели за столом в уютной чистой гостиной, пили чай с печеньем и вели беседу. Миссис Горди старше нас с Ив, но весьма живая. Худая, морщинистая, с маленькими запавшими глазками и абсолютно белыми волосами, она была рада возможности поговорить с новыми людьми.

– Они приехали сюда, когда Эдвард был младенцем. Совсем крошкой. Мистеру Брауну предложили работу в Кортмуте, вот они и переехали. Мы-то с моим покойным Сирилом здесь и родились, а Брауны – нет.

– Откуда же они приехали?

– Сейчас уже и не помню, это же было так давно… Но точно не из Плимута. Почему я о Плимуте – потому что сестра миссис Браун там жила, она уже умерла, сейчас там живëт еë дочь, Клэр. Кузина Эдварда. Она унаследовала этот дом, – миссис Горди мотнула головой куда-то в сторону, видимо, по направлению к дому Браунов. – Она и хоронила Эдварда. Сейчас вернулась в Плимут, говорит, будет продавать дом-то. Уж какие мне новые соседи достанутся, Бог весть, а с Браунами мы хорошо соседствовали, очень хорошо. Так о чëм это я?

– О том, что они откуда-то приехали.

– Ах да. Так вот, Кортмут им понравился, они здесь и осели. Конечно, сначала часто ездили в Лондон с ребёнком – по врачам. Ну, вы понимаете, из-за его родимого пятна. Надеялись, что можно что-то сделать, как-то его вывести. Но им объяснили, что ничего тут не сделаешь. Пришлось смириться.

– Они, должно быть, всë-таки переживали, особенно мать?

– Да, миссис Браун долго не хотела сдаваться. Как сейчас помню – сидит у меня тут на кухне, плачет и говорит: остался, мол, ещё один врач, главный специалист по этим пятнам, вот они к нему сходят, вдруг он сможет помочь, и тогда… Но нет, главный специалист сказал то же самое, что остальные, и миссис Браун поняла: придётся приспосабливаться.

– Им приспосабливаться?

– Да нет, Эдварду. Они-то и так его любили, и с пятном, понятное дело. А другие люди… Особенно дети. И пальцем в магазине показывали, и дразнили, и смеялись. Можете себе представить, как это бывает среди детей.

– Наверное, ему было тяжело! – с сердцем сказала я.

– О да. Очень. Сначала, пока был маленький, он не понимал, что с ним что-то не так. А уж когда подрос и понял, страдал сильно. В школе было непросто… Придëт, бывало, на перемене ко мне в класс…

– К вам в класс? – хором изумились мы с Ив.

Миссис Горди улыбнулась.

– Я же учительница. То есть была. Брауны специально отдали Эдварда в ту школу, где я работала, чтобы я хоть как-то могла там за ним присмотреть. Я и присматривала, насколько это было возможно. А ведь не всегда возможно. Но на переменах он часто приходил ко мне в класс, чтобы не быть на людях.

– Эдвард вообще не любил быть на людях, да? – спросила я.

– Как вы точно это подметили! Именно так. Он любил сидеть дома у себя в комнате и клеить модели. Аэропланы там, корабли, соборы… Вот это Эдвард любил. И с математикой всегда в ладах был. Он поэтому и в бухгалтеры пошëл – там и цифры, и людей нет.

– Но какие-то люди всё равно же есть на работе? Неужели он ни с кем не дружил?

– Мне кажется, нет. Во всяком случае, я не видела, чтобы к нему кто-нибудь приходил. И он никуда не ходил. Он перестал доверять знакомым после одного случая.

– Какого, миссис Горди?

– Это произошло в школе, в младших классах. Они подружились с одним мальчишкой, Колином Бестманом. До сих пор помню имя… Не то что прямо подружились, но приятельствовали. Играли несколько раз вместе, в кино сходили. Эдвард страшно гордился, что у него есть настоящий друг. Он наивно считал – это дружба на всю жизнь.

– Но так не было, да? – осторожно спросила Ив.

– Нет, миссис Грэм, не было. В их класс пришёл новенький, и Колин сразу же переметнулся к нему. Они вдвоём стали дразнить Эдварда и даже нарисовали карикатуру… пакостный рисунок… человечка с багровым пятном на лице. С гадкой подписью. Вывесили в классе. Все смеялись. Я поругалась с учителем, который это допустил, устроила скандал в учительской, но вред уже был нанесëн, большой вред. С тех пор Эдвард никому из парней не верил, ни с кем не сближался.

Миссис Горди задумчиво покачала головой.

– И девушки у него не было. Он их стеснялся, бедняжка. Хотя я ему говорила – люди быстро привыкают к внешности, твоë пятно никто не замечает, если видит тебя не в первый раз. Но он отвечал – нет, миссис Горди, замечают, просто вида не подают. Я говорю – но я-то не замечаю! А он – так это вы. И улыбался. Улыбка у него была хорошая, и вообще он парень был симпатичный, если бы не это дурацкое пятно…

– У нас в деревне он понравился одной девушке, – вздохнула я. – Она считает, что внешность для мужчины не важна.

– Да ведь так и есть! Я ему именно это и говорила! Но он такой скромный был, такой застенчивый, такой неуверенный в себе… бедный Эдвард, бедный… Сидел дома, читал книжки, с моделями возился. Ничего не успел в жизни, ничего не познал, как же это жестоко…

И миссис Горди тихо заплакала.

Нам нечем было еë утешить, мы молча сидели над своими уже пустыми чашками и старались не смотреть на хозяйку.

Она быстро взяла себя в руки, высморкалась и продолжила:

– Понимаете, пока были живы родители, Эдвард всё-таки был не один. Они были очень дружны, все трое. Но миссис Браун умерла год назад, а мистер Браун сразу сильно сдал и тоже умер – этой зимой. И Эдвард остался в полном одиночестве. Заходил ко мне иногда… но редко. После смерти отца, уже после похорон, пришëл, сидел тут мрачный. Никогда, говорит, не можешь знать других людей, даже самых близких. И ушёл.

– Это он что имел в виду?

– Ну… кто ж теперь знает, – уклончиво ответила миссис Горди. – Ещё чаю?

– Нет, спасибо большое, мы сыты, прекрасный чай, и печенье вкусное. А как у Эдварда шли дела на работе?

– Отлично шли, да и как иначе? Ответственный, внимательный, всё заранее распланирует, по сто раз перепроверит, обдумает… Его ценили. Знаете, вы ведь можете сходить к нему на работу! Там вам наверняка расскажут о нëм много хорошего. А я вот что сейчас подумала… Мне же Клэр на всякий случай ключи от их дома оставила. Может быть, вы хотели бы посмотреть, как они жили, Брауны? Не думаю, что Клэр была бы против… вреда же не будет…

– Мы бы с удовольствием, – сразу отреагировала Ив.

Миссис Горди вынула из комода связку ключей, и мы отправились в соседний дом.

– За садом они после смерти матери уже не ухаживали, – сказала миссис Горди, когда мы проходили мимо заросших сорняками клумб. – Я и свою помощь предлагала, и телефон недорогого садовника у меня есть. Думала, хоть немножко бы тут всё подправить… Но мистеру Брауну было совсем не до того, уж больно он горевал, да и Эдвард тоже ничем не хотел заниматься. Так и осталось. Теперь уж новые соседи, когда они появятся, решат, что сажать. Может, они вообще огород заведут вместо цветов. Тыквы там, кабачки…

Она открыла дверь, и мы вошли в пустой дом. Он не был заброшенным – в конце концов, Эдвард ещё недавно здесь жил. Всё чисто, аккуратно, но мы знали, что хозяев больше нет, и от этого чувствовали нестерпимую грусть. Скоро дом изменится, все старые вещи распродадут или выбросят, придут новые люди и заведут новые порядки. Оставит ли себе кузина Клэр хотя бы фотографии умерших родственников? Их немало стояло на каминной полке и на столе в небольшой гостиной.

Ив подошла поближе к камину, чтобы посмотреть фотографии. Среди них выделялся большой цветной снимок, запечатлевший всю семью, – родители обнимали уже взрослого Эдварда. Он и правда был симпатичным, даже с родимым пятном. Я впервые его увидела. Были фотографии в «Тримингтон морнинг», но нечëткие, а тут хороший снимок.

Вдруг Ивлин вскрикнула.

– Что такое? – всполошилась я.

Она взяла в руки фотографию и жадно в неë вглядывалась.

– Какая странная мысль пришла мне в голову… Но… Но… Миссис Горди! Вы никогда не думали, что… Вам не кажется, будто…

Ив пыталась подобрать слова, а миссис Горди как будто уменьшилась в размерах и втянула голову в плечи.

– Я преподавала биологию, – сказала она упавшим голосом.

– Биологию! Значит, вы понимаете, о чëм я?

– А о чëм ты? И при чëм тут биология? Ив, объясни, я ничего не понимаю! – взмолилась я.

– Посмотри на этот снимок внимательно!

Я взяла фотографию. Три лица были сняты крупным планом. Брауны-старшие, голубоглазые блондины, резко контрастировали со своим сыном – брюнетом с тёмными глазами. Они как будто не были родными. Что?! Что?!

– Ив, ты хочешь сказать… – я задыхалась от волнения и боялась сформулировать мысль, в первую минуту казавшуюся бредовой, а в следующую – уже не такой бредовой.

– У голубоглазых родителей не может быть кареглазого ребёнка, – сказала Ив. – Ведь так, миссис Горди?

– Так, – тихо ответила та. – Не знаю, бывают ли исключения… Да ведь дело не только в глазах. Посмотрите, какие эти люди разные. Конечно, ребëнок вовсе не обязан быть похожим на родителей, он может походить на бабушку или дедушку. Однако…

– Однако Брауны переехали в другой город с младенцем! – выпалила Ив. – Как будто начали новую жизнь там, где никто раньше не был с ними знаком.

– Да. И слова. которые Эдвард сказал мне после похорон отца… насчёт того, что не можешь знать даже близкого человека… я думаю – может, мистер Браун перед смертью признался Эдварду насчёт усыновления? И ещё кузина Клэр. Когда Клэр оставляла мне ключи, она сказала: «Я получила этот дом как подлинная наследница». С такой язвительной интонацией… Она, правда, сразу осеклась и заговорила о другом, но я поняла: в той ветви семьи знали, что Эдвард – не родной ребёнок.

Миссис Горди выглядела подавленной.

– Я десятилетиями молчала, ни разу им никому даже не намекнула, что догадалась… почему же я рассказала вам? Самой странно. Но мне очень хотелось поговорить об Эдварде, его смерть – большое горе для меня, а не с кем было. Клэр не хотела разговаривать о нëм – может быть, боялась проговориться (хотя всё-таки фактически проговорилась), а может быть, не слишком его любила. Впрочем, они и не общались, откуда возьмëтся любовь… И тут вдруг появились вы и сказали, что приехали именно для этого – поговорить об Эдварде! Я почувствовала такое облегчение. И вот – проболталась. Даже хуже, чем Клэр, та хоть не стала продолжать, а я всё вам выложила… Сама не понимаю, как так получилось. Вы же никому не расскажете? Ведь это была их тайна!

– А вы сообщили об этом полиции? – на всякий случай осторожно уточнила я.

– Конечно, нет, это не их дело, – возмущëнно ответила миссис Горди.

Вот об этом ты и говорила, дорогая Пру, – что люди далеко не всё рассказывают полиции. Такой важный факт! Возможно, решающий для расследования! А свидетельница заявляет, что это не дело полиции.

– С амвона наш викарий совершенно точно не станет ни о чëм подобном говорить, – осторожно произнесла я, стараясь не обещать невыполнимого. – Разумеется, мы ему не скажем.

Вряд ли миссис Горди уловила этот нюанс – ему мы не скажем, но кому-то другому можем. Она смотрела на нас благодарным взглядом, и мне стало стыдно. Нет, расследование – это совсем не весело.

– Бедный Эдвард, – прошептала миссис Горди, глядя на ту самую фотографию.

– Миссис Горди, Эдварду жилось нелегко, – мягко произнесла Ив. – Но ведь у него были любящие родители. Неважно, что не родные по крови, – они любили его как родного. Был дом, в котором он мог укрыться со своими книжками и моделями. Была подходящая для него работа, и он делал еë хорошо. Всё это не так уж мало, правда? У него случались счастливые моменты, я уверена в этом. Обо всём этом мы и расскажем нашим прихожанам.

– И ещё у него были вы, – подхватила я. – И вы помните о нëм. Мы тоже теперь будем помнить. Спасибо вам за то, что рассказали об Эдварде.