Камилла в результате таки провела тот трудоемкий эксперимент, а ее напарником стал доктор М., человек верный, добрый и всерьез увлекшийся новыми исследованиями во время этой поездки. Не желая тревожить меня, эксперимент начали втайне, и, когда я проснулась, оказалось, что Камилла и М. уже вернулись в здание станции после целой ночи, проведенной на лютом холоде возле лаборатории атмосферных наблюдений.

– Действительно очень холодно. – Осунувшееся лицо доктора М. несло на себе печать непростой ночи. Я возмутилась, спросив, почему они не разбудили меня, и затем настояла на том, чтобы они позволили мне участвовать в дневных наблюдениях. День был пасмурным, дул сильный ветер, но я хотела хоть немного помочь ученым. На «атмосферных грядках» Камиллы экспериментальные группы лишайников уснея и различных мхов были отмечены круглыми пластиковыми метками. Доктор М. ходил с MINI-PAM и измерял им количество углекислого газа в самих растениях, а Камилла накрывала их маленьким стеклянным куполом и, подождав некоторое время, измеряла количество углекислого газа, выделяемого растением в атмосферу.

– Мы перепробовали все возможные экспериментальные материалы, и этот метод оказался лучшим, – сказала она, закрепляя стеклянный купол розовой лентой, сделанной из манжеты резиновой перчатки.

Я улыбнулась ее находчивости. Сначала я пришла под предлогом проведения интервью и забрасывала их вопросами о глобальном потеплении и проблеме углекислого газа, но через час разговор почему-то перетек на тяготы и радости арендаторов. Мы обменялись мнениями о том, как люди работают изо всех сил ради мечты о собственном жилье, и, к удивлению, приходили к единственному выводу: цены на жилье должны быть снижены.

– Помочь вам? – Я подошла к доктору Гвансу из геофизической разведывательной команды, который копал яму неподалеку. Я просто хотела проявить вежливость, но он действительно протянул мне лопату. Тайно сожалея о своем вопросе, я начала копать.

– Копать так копать, но я бы хотела уточнить, зачем мы это делаем, – спросила я.

– Мы установим по пять датчиков температуры и влажности с шагом в двадцать сантиметров. И будем закапывать электроды каждые десять сантиметров, чтобы измерить значения удельного электрического сопротивления. Будем записывать, как земля замерзает и оттаивает зимой. Когда земля оттаивает, она хорошо проводит электричество, а когда замерзает – нет. Так мы сможем прямо из Кореи по Интернету наблюдать за тем, как температура атмосферы влияет на почву, – рассказывал он, пока я просеивала через сито песок, перемешанный с гравием. Яму нужно было засыпать мелкоземом без гравия, чтобы он хорошо проводил электричество.

Уезжая из Антарктиды, ученые не теряли с ней связь. А как же я? На душе похолодело от осознания, что возможности вернуться сюда не будет. Я знала, что после возвращения на родину тоска по Антарктиде будет давить на меня. Ведь я с трудом переживаю даже самые мимолетные прощания. Время, проведенное в Антарктиде, было не путешествием, не командировкой и не исследованием, а самой жизнью. Выстраиванием отношений, общением, обменом любезностями, радостью, волнением и изумлением, напряжением, а иногда тревогой и неприятными ощущениями – проживанием каждого мгновения и построением быта день за днем. Поэтому моя тоска будет лишь расти.

Вдруг полиэтиленовый пакет подняло ветром, и он полетел в сторону пика Чон Джэгю. Доктор Гвансу схватил сито и сорвался с места с молниеносной скоростью. Он уже было поймал пакет, но пластик подхватило антарктическим ветром и понесло дальше за холм, и погоня продолжилась.

– Бросьте его! Что уж тут поделаешь! – крикнул кто-то, но ученый помчался еще быстрее, точно нажал на педаль газа, и исчез за холмом. Неужели это какой-то важный пакет? Я была озадачена. Я бы могла поделиться с ним пластиковым пакетом, если бы он попросил.

– Оставлять в Антарктиде как можно меньше следов – наше правило, – со смехом объяснила Камилла.

Вскоре Гвансу вернулся, с торжествующим видом держа в руках полиэтиленовый пакет, и мы радостно поприветствовали его, едва шевеля онемевшими от холода губами.

Двадцать пятого числа я вместе с членом экипажа Х. и Вектором осматривала лабораторию наблюдения за верхними слоями атмосферы и обсерваторию оптических наблюдений за космической средой. В лаборатории меня заинтересовало оборудование для наблюдения за метеорами. Член команды Х. объяснил, что они фиксируют изменения, вызванные попаданием метеоров в атмосферу. В отличие от нас, восхищающихся сиянием падающих звезд, ученые в этот момент внимательно следят за изменениями состояния Земли.

– Спутниковый радар ни разу не выключался с две тысячи седьмого года, потому что атмосфера Антарктиды невероятно важна для всей планеты. Также здесь установлено оборудование для обнаружения сейсмических волн, так что, по сути, мы следим не только за атмосферой, но и за всей Землей.

Мы осмотрели и обсерваторию, для посещения которой требуется разрешение начальника станции. Едва мы переступили порог, как увидели наверху стеклянный купол, спектрометр и камеру кругового обзора. Х. показал изображения с монитора, разделенного на четыре части.

– Это облака? – спросила я, указывая на круг, отмеченный маленькими точками.

– Это снимок наблюдений за мезосферой. То, на что вы указали, – это атмосферные волны. Они невидимы для наших глаз, но эти волны тоже излучают свет.

Один взгляд на оборудование на потолке стоимостью в сотни миллионов создавал ощущение, что ты попал в сцену из научно-фантастического фильма. Голос H. был спокойным и размеренным, как волны определенной частоты.

За два дня до отъезда из Антарктиды Вектор предложил в последний раз сходить в деревню пингвинов. Изначально мы планировали пойти в деревню тюленей и помочь команде доктора Ана с установкой оборудования, но, как ни крути, другого времени сходить к пингвинам у нас уже не будет. Мы все не могли решить, кто же сообщит Ану, что мы не придем.

– Вектор, я проходила тест MBTI, мне написали, что люди моего склада скорее отрубят себе руку, чем разбудят спящую на ней кошку. Я не смогу.

– Да я тоже такой, я, вообще-то, гораздо мягче, чем кажусь.

Пока мы спорили о том, кто из нас более робкий, в столовую вошел доктор Ан, и наши глаза встретились. Не знаю, как это вышло, но вот я уже извинялась и объясняла, что мы пойдем в деревню пингвинов и, к сожалению, не сможем поехать в тюленью деревню. Ан спокойно ответил, что все в порядке.

– Ничего себе, а ты все боялась!

«Да, похоже, MBTI – это лишь ориентир», – подумала я, доедая свой куриный шницель.

На следующий день мы с Вектором двинулись в путь навстречу пронизывающему ветру, будто возвещавшему о конце лета. Айсберги, которые плавали в море с первого дня нашего пребывания здесь, за месяц растаяли почти наполовину.

– А знаешь, мы, получается, пересекались каждый раз, когда ходили в деревню пингвинов?

Я вдруг осознала, что так и было. Мы ходили по отдельности, но то и дело случайно встречались.

– Пингвины все еще там?

– Не знаю.

На берегу была целая толпа пингвинов. Черная галька, вперемешку с глыбами льда, гладкие черные спины и нарядные красные клювы. Я увидела взрослых пингвинов, которые взбирались на скалы, раздумывали, когда прыгать, оценивая силу волн. Должно быть, это непросто – вот так прыгать в море. Мы ведь так же испытываем страх и нерешительность, когда выходим в большой мир. Но если ничего не делать, жизнь теряет смысл. Вскоре один из пингвинов набрался смелости, и те, что стояли позади, тоже ринулись вниз, прыгая друг за другом.

На этот раз, в отличие от прошлого, в деревне не было людей, кроме нас. Запах пингвиньего помета, который я раньше сравнивала с запахом ферментированных морепродуктов, желая приукрасить действительность, стал гораздо слабее. Бережно сложенные из гальки гнезда папуанских пингвинов опустели. Пингвины ушли не потому, что их кто-то прогнал, а по собственной воле. В большой мир. Пройдя чуть дальше, я увидела группу папуанских пингвинов, собравшуюся у скал.

Соблюдая положенную дистанцию между животным и человеком, я стояла неподвижно и наблюдала, а они шаг за шагом приближались ко мне. Это были птенцы пингвинов, все еще покрытые пухом, хотя март был совсем скоро. «Так вы, ребята, поздние птенцы, оказывается», – подумала я, и у меня защипало в носу. Почему я испытала такую благодарность за то, что среди пингвинов, как и среди людей, есть те, кто немного опаздывает? За то, что выживают не только сильнейшие, за то, что в природе могут сосуществовать создания с разной силой и скоростью. Птенцы пингвинов стали клевать мои трекинговые палки. Они, должно быть, думали, что острый конец палки – это мой клюв. Так что они, получается, дружелюбно поздоровались со мной. Я сказала им «будьте здоровы, хорошей вам зимовки» и с сожалением повернула назад. Спускаясь с холма, я, кажется, наконец поняла подлинную причину, по которой захотела приехать в Антарктиду. Я надеялась изменить свое отношение к жизни.

28 февраля было днем отъезда со станции «Седжон», но погода испортилась, и самолет отменили. Хотя было приятно немного задержаться в Антарктиде, мы все засуетились из-за авиабилетов. За внезапный обмен билета на внутреннем рейсе в Чили пришлось заплатить аж 500 000 вон. К счастью, билеты в Корею были забронированы с запасом в два дня. Если бы график сдвинулся еще сильнее, и эти билеты тоже пропали бы, что стало бы для нас настоящей головной болью. При встрече мы постоянно спрашивали друг друга: «Когда у вас рейс?», «Как будете возвращаться домой?». Доктор Л. сохранял невозмутимость. Говорил, что в такие моменты лучше всего ни о чем не думать, а просто почитать комиксы, и погружался в чтение.

Хотя папу уже выписали, его состояние оставалось нестабильным, и мама с нетерпением ждала моего возвращения. Моя корейская жизнь звала меня обратно, но чем настойчивее был ее зов, тем больше мне хотелось остаться.

– А что, если спрятаться на складе? Может, вы меня не найдете и оставите здесь? – пошутила я.

– Вы нас совсем за простачков держите, что ли, – рассмеялся проницательный менеджер Квон.

Зимовщики тоже активно готовились к своим долгим ночам, которые наступят вскоре после нашего отъезда. Они ремонтировали станцию, чтобы благополучно пережить зимние вьюги.

И вот, в пять утра 1 марта, мы вытащили чемоданы из комнат и в последний раз надели спасательные жилеты. Мы распределились по лодкам и стали отплывать, не в силах оторвать глаз от светящейся в темноте станции «Седжон». И от сотрудников, которые стояли на пристани и махали нам руками.

Чем дальше уходила лодка, тем меньше делались их лица, и вскоре станция «Седжон» тоже стала крошечной, будто игрушечной. Теперь мы видели гору Пэктубон, Марианскую бухту, светлеющее небо – словом, те самые грандиозные пейзажи Антарктиды. Она как будто показывала мне: «Смотри, на каком фоне разворачивались события твоего дневника эти два месяца».

В моей памяти отпечатались разгорающееся красным небо и горный хребет, темнеющий на его фоне. Изумление и покой, которые вызывает величие природы, и похожее на дивный сон течение жизни, создаваемое живыми существами, человеком в том числе.

Сохранив все это внутри себя, я возвращалась домой.