В ту ночь я позвонила домой по телефону, установленному в комнате отдыха. Поскольку Институт полярных исследований Республики Корея находится в Инчхоне, исходящий номер станции «Седжон» также начинался с цифр 032. Дозвонившись, я сразу же начала объяснять это маме, опасаясь, что она подумает, что я уже вернулась. Я все еще в Антарктиде, в тринадцати тысячах двухстах четырех километрах от дома.

Вскоре после моего отъезда из Кореи у отца начались недомогания. Он упал с велосипеда на знакомой дороге и весь был в синяках. Однажды он пытался припарковаться и не смог вспомнить, как это делается. Отец просидел рядом с машиной около получаса и начал бормотать себе под нос странные вещи. Его положили в больницу, а затем перевели в одноместную палату, потому что он настаивал на том, что ему нужно срочно идти раскладывать товары в магазине. Все это звучало как злая шутка.

Отец всю жизнь носил исключительно рубашки на пуговицах, всегда клал ручку в маленький нагрудный карман – я даже упоминала об этом в одном из своих рассказов, – аккуратно готовился к повседневным делам и соблюдал четкий распорядок дня. Он был человеком, который всегда думал о других – если мы в ресторане заказывали не основное блюдо, а более дешевые позиции, он чувствовал себя виноватым перед владельцем.

Той ночью, глядя на острова Антарктиды, раскинувшиеся в темноте, словно большие черные кошки, я растерянно размышляла, как принять эту немыслимую ситуацию. Мама успокаивала меня, говоря, что после госпитализации и лечения ему стало гораздо лучше. Мне пришло в голову, что на самом деле это я должна была тогда стучать в дверь и спрашивать, все ли в порядке.

На следующий день у меня не было настроения ни с кем разговаривать, я просто сидела, уставившись в ноутбук, как вдруг зашла Камилла. Увидев ее лицо, я невольно выпалила:

– У моего отца случился приступ.

Она, беспокоясь обо мне, сказала:

– Вот поэтому ученые стараются навестить родителей перед каждой командировкой. У всех родители уже в возрасте.

Мы задержали взгляд друг на друге. Вспомнилось, как отец категорически возражал против моей поездки в Антарктиду, когда я сообщила об этом, позвонив с вокзала в Пусане после тренинга. Не из-за меня ли он перенервничал? Он ведь склонен к тревожности. В голову лезли всякие мысли, но слова Камиллы успокоили меня. Через это приходится проходить всем, у кого пожилые родители. Это не пустяк, но мы справимся.

Я решила сменить тему:

– А когда вы проводите тот эксперимент, о котором говорили ранее? Я ведь обещала не давать вам уснуть.

– О, мне уже все постоянно напоминают о нем, но вы первая, кто предложил помощь! – рассмеялась Камилла.

Она планировала эксперимент по наблюдению за растительностью в связи с атмосферой. Проблема была в том, что для этого нужно было выходить на улицу и проводить наблюдения каждые четыре часа. Это была не просто быстрая проверка и запись цифр – нужно было накрывать куполом каждое отдельное растение, ждать определенное время и измерять показатели. Очень утомительный процесс: нужно по несколько часов дрожать под антарктическими ледяными ветрами и выходить на улицу даже поздно ночью. К тому же, по правилам станции, выходить можно было только с напарником, поэтому Камилла не решалась начать, не желая напрягать коллег.

Днем мы наконец отправились на полуостров Вебер, куда так давно хотели попасть. До него было всего десять минут на лодке, со станции «Седжон» его было видно невооруженным глазом, и именно поэтому я хотела сделать полуостров одним из главных мест действия своего романа. Когда я сказала об этом доктору Л., он удивился. Я не могла объяснить, почему я выбрала именно полуостров Вебер. Я не из тех, кто выстраивает события, следуя причинно-следственным связям, я скорее создаю выдуманные события, подхватывая образы, которые появляются в моей жизни неожиданно, точно подарки. Пришлось просто промямлить что-то вроде «да просто вот так».

Полуостров был маленьким и умиротворенным. Несколько пингвинов у берега практиковались в плавании. Также мы увидели двух папуанских пингвинов и молодого антарктического, они стояли друг напротив друга. Судя по громким звукам из воды, похоже, мама-пингвин звала своего отпрыска в воду, но детеныш, хоть и отвечал на ее зов, продолжал держаться рядом с папуанскими пингвинами на суше. Те, в свою очередь, не прогоняли его и не уходили, а оставались на месте, словно соседи, присматривающие за чужим ребенком.

Сойдя с лодки, я ловко сняла спасательный жилет и придавила камнем, чтобы его не унесли волны. Теперь я уже не следовала за Л. и М. по пятам, а медленно шла по берегу до места, где было установлено экспериментальное оборудование. Мы приехали сюда, чтобы заменить детали оборудования, срок службы которого истек; оно использовалось для наблюдения за изменениями растительности, исследуемые участки были обозначены ограждениями. Мы работали в команде с Вектором, желавшим осмотреть полуостров Вебер, и тем самым напарником, с которым я совершила свою первую вылазку в деревню пингвинов. На самом полуострове было тихо, но даже здесь был слышен гул генераторов станции «Седжон». Пока я жила на станции, я этого не замечала, но за ее пределами этот звук становился навязчивым и даже каким-то тревожным. Я нахожусь здесь благодаря людям, которые принесли сюда цивилизацию, но стоило лишь немного отдалиться от привычной обстановки, как меня охватили тревога и настороженность, будто мы ступили на земли, куда нам ступать не дозволено. Особенно сейчас, когда после ковида люди все больше встревожены вопросом избыточного туризма. И все-таки нельзя же сказать другим: «Мне можно, а вам нет», так что в конечном счете все сводится к личному выбору каждого человека. Как знать, возможно, эту проблему могло бы решить чуткое осознание изменений, которые несет всякое наше решение, и чувство тесной связи между планетой Земля и человеком как биологическим видом? Шагая по гальке, я снова прошла мимо тюленя, который как будто был чем-то недоволен. Повернув голову налево, я попросила у него прощения. Я попросила прощения у стаи антарктических буревестников, которые кружили в воздухе, размахивая крыльями. Я собралась с силами: одних извинений мало. Я должна как следует потрудиться, чтобы компенсировать углеродный след, который я оставила, добираясь сюда.

Пока я предавалась этим размышлениям, Вектор и напарник уже начали подниматься по горному склону. Пришлось мне последовать за ними наверх. Они сказали, что не планируют взбираться высоко, но я заподозрила, что они собрались идти к самой вершине.

– Здесь очень скользко. Мне кажется или земля двигается под ногами? – крикнула я, а они ответили загадочными улыбками. Влажная грязь стекала по склону каждый раз, когда я делала шаг. Но все же я каким-то образом добралась до того места, где они остановились, и напарник указал на Марианскую бухту. Она была ближе и отсюда казалась еще прекраснее. Вместе с тем я почувствовала, что мое лицо впитывает не только солнечный свет, которого было много в этот ясный день, но и ультрафиолетовые лучи, отражающиеся от заснеженного склона.

– Здорово, да? – спросил напарник.

– Да, – ответила я, тяжело дыша. Напарник предложил подняться еще выше и сделал шаг наверх. Новый склон был крутым, и талый снег стекал вниз.

– Вы пойдете дальше? – с беспокойством спросил Вектор.

– Хочу попробовать добраться до противоположной стороны за гребнем горы.

В тот момент почва под ногами снова поползла вниз, и я упала.

– Вы в порядке?

Но мое внимание захватила не боль в колене, на которое я приземлилась, а что-то блестящее и прозрачное, что обнаружилось под слоем почвы.

– Это, конечно же, не алмаз?

Это что-то сияло, как бриллиант в тысячу карат, и все же это был не драгоценный камень, а антарктический лед, который не смогло растопить даже летнее солнце. Не торопясь подниматься, я долго смотрела на эту прозрачную ледяную мышцу, покрывающую весь континент. Вспомнились слова из какой-то книги: изумление, которое мы чувствуем перед природой, пробуждается не столько из-за самой природы, сколько из-за желания выразить через нее что-то бесконечное внутри себя. То, что сияло под темной почвой, как драгоценный камень, задевало во мне какие-то особые струны. Я почувствовала страстное желание сесть и начать писать, хотя даже не понимала толком, что именно хочу выразить.

– Я пойду вниз.

Теперь, благодаря прошлой прогулке с Ангелом, я знала, что сама должна регулировать нагрузку. В жизни нужна самодисциплина, а понимать предел своих возможностей – это ее составляющая.

Когда я сказала, что пойду вниз, они, кажется, смутились. Все потому, что по правилам мы не должны были оставаться одни в Антарктиде. Я убеждала их, что мне нужно лишь немного пройти по тропе вдоль берега и в любом случае они сверху, с горы, могут следить за мной, так что формально мы правило не нарушаем. Нам говорили не ходить по одному, но никто не уточнял, какое между нами должно быть расстояние. Если я в поле зрения, то все в порядке, разве нет?

Не знаю уж, сработали мои уговоры или они так сильно хотели подняться на гору, но в итоге они направились к вершине, а я стала спускаться вниз. Впервые за месяц я почувствовала, что нахожусь в одиночестве. Я прошла мимо стаи птиц, мимо пингвинов и тюленя и вернулась к отправной точке. Я размышляла о том, что до конца моего путешествия осталось всего около недели, о том, что папа скоро выписывается, и о том, чего я достигла за эти годы. О том, что сейчас я иду по полуострову Вебер. Об этой чудесной радости, которую я испытывала, оказавшись в тех местах, которые раньше появлялись только в моем воображении.

Я пошла туда, где ранее работала команда исследователей растительности, но теперь там никого не было. Похоже, они отправились осматривать остров. Значит, теперь я действительно была одна. Я надела спасательный жилет и устроилась на берегу. Повернув голову в сторону пингвинов, я стала умиротворенно наблюдать за ними. Детеныши пингвинов уже куда-то делись, и папуанские пингвины под вечер то заходили в воду, то выходили из нее. Молодой папуанский пингвин смело последовал за мамой в воду, но не смог справиться с течением, закрутился на месте и в итоге оказался на поверхности, подставив солнцу свой белый живот. Он барахтался на спине на глубине сантиметров сорок. Каждый раз, когда пингвины заходили в воду, я слышала плеск, изредка доносились тихие звуки, а я, сгорбившись, сидела в своем громоздком спасательном жилете. Было мирно и спокойно.

В тот момент в Марианскую бухту вошел небольшой круизный лайнер, кто-то приехал посмотреть на ледник. Лодки с туристами появились у берега, с которого было видно станцию «Седжон». Туристы кричали мне, сидевшей на берегу: «Эй! Привет!» – но я не реагировала. В тот миг я тоже была коренным жителем Антарктиды, как пингвины или тюлени.

Вскоре мои спутники вернулись, и доктор Л. был в подавленном настроении, говоря, что ледяная пещера, которая была здесь еще в прошлом году, растаяла и ее больше нет. Изменение климата одним махом стерло пещеру, которой было более тысячи лет.

Когда мы вернулись на базу, Ан показал антарктическую треску, попавшую в его ловушку. Вчера в ловушке перед базой какая-то рыба съела наживку и уплыла. По словам Ана, это была та же самая особь. Вытаскивая наживку, рыба повредила себе рот, а потом, проплывая мимо, снова попала в ловушку. Антарктическая треска не родственник обычной треске, но из-за английского названия «cod» ее, как правило, называют именно так. Пойманная Аном рыбина была около пятидесяти сантиметров в длину, и голова с ртом составляли, казалось, две трети от всего тела. Глазные яблоки были черными, грудные плавники и брюхо имели желтоватый оттенок, а на спине – черная чешуя в клеточку.

– Раз уж попалась во второй раз, придется тебе поехать в Корею, – вынес приговор Ан, и антарктическая треска была завернута в фольгу и заморожена.

* * *

На следующий день начальник метеорологической службы сообщил, что сегодня ночью будет ясно. Посоветовал нам выйти на улицу около десяти часов вечера и посмотреть на небо. Когда пришло время, я взяла из комнаты телескоп и вышла, а Вектор направился в сторону купальни поморников, где меньше всего света от станции, настроив камеру для сферического снимка, чтобы сфотографировать небо.

– Как жаль, что вы не останетесь здесь дольше, а то могли бы и Млечный Путь увидеть, – сказал начальник станции, смеясь, пока я усердно задирала голову и смотрела на небо.

– Я хочу остаться! Я хочу увидеть Млечный Путь! – сетовала я, но тщетно. Лишь эхом раздавались голоса сотрудников, которые пели «Богемскую рапсодию» «Queen» в караоке, со всей силой сжимая микрофон в руках:

Тогда ко мне тихо подошел Ангел с картой созвездий на айпаде и стал показывать их на ночном небе. Он также рассказал, что в Антарктиде привычный нам рисунок на поверхности луны перевернут вверх ногами. Совсем как моя жизнь, которую я могла проживать совершенно иначе, находясь здесь.