Мы с доктором Л. и доктором M. летели домой вместе на протяжении всего пути. Это вышло случайно. За месяц мы из незнакомцев превратились в тех, кто ежедневно делит друг с другом трапезу и беседу, и, похоже, между нами образовалась крепкая связь.

При пересадке в Сантьяго на рейс авиакомпании LATAM возникла проблема. Потеряли багаж доктора Л. Авиакомпания DAP утверждала, что багаж был выгружен, а в аэропорту утверждали, что они его не получали. Даже у меня волосы зашевелились на голове, но доктор Л. сохранял полное спокойствие и предположил, что багаж, вероятно, на складе аэропорта, и пошел искать его собственноручно.

Мы с таким трудом поменяли билеты на внутреннем рейсе в Чили, а в итоге из-за того, что самолет из Антарктиды вылетел гораздо раньше, чем планировалось, у нас, наоборот, оставалось еще много времени.

– Кажется, зря мы тратили деньги и меняли билеты, – сказал M.

– Нет. – Я смотрела с балкона второго этажа аэропорта на доктора Л., лавировавшего среди сотрудников аэропорта. – Если бы времени было в обрез, а багаж пропал бы у нас, мы бы наверняка ужасно нервничали.

Я, собравшая вещи в Антарктиду за месяц до вылета, к концу путешествия чувствовала себя беззаботнее всех. Настолько, что в аэропорту шла куда глаза глядят, так что меня даже успели потерять и поволноваться из-за этого. Мои попутчики, скорее всего, не догадывались об этом, но я была настолько спокойна именно благодаря им. Потому что была не одна.

Как Л. и предполагал, багаж оказался на складе, и мы наконец направились на посадку. Обнаружив по дороге дьюти-фри, я стала покупать сувениры для знакомых, но М. остановил меня:

– Вы же понимаете, какие здесь наценки?

Понимаю. Но где я еще куплю такое? Я завершила покупки, прихватив еще одного игрушечного пингвина.

Мы приземлились в Сантьяго днем, погода стояла жаркая, а мы были измотаны дорогой. Из-за смены климата мы совсем выбились из сил, личного багажа у нас было столько же, сколько на пути туда, но теперь к нему добавилась тележка с лабораторным оборудованием. Кроме того, мы забронировали отель чуть в стороне от аэропорта, и машина, которая должна была нас забрать, не приехала. На лбу выступили капельки пота. Поскольку именно M. был на связи с отелем, он и волновался больше всех. Он пошел выяснять, не стоит ли машина в другом месте, а мы с доктором Л. сели на железные ящики.

– Если бы воры знали, сколько стоит то, на чем мы сейчас сидим, они бы охотились не за кошельками, а за этими ящиками.

– Если такое случится… Это будет катастрофа, – устало ответил доктор Л.

– Знаете… Я планирую жить по-другому, когда вернусь.

– По-другому – это как?

– В горы буду ходить.

– Ого, в горы… Ничего себе.

Затем с опозданием на час наконец-то подъехала легковая машина, мы отправились в отель и пообедали там, мы ведь ничего не ели с самого с утра.

Думая о нашем обратном пути, я вспоминаю только усталость. В аэропорту Парижа пришлось проторчать пять часов. Я помню, как даже во сне, на скамейке в зале ожидания, доктор Л. положил ноги на свой багаж, чтобы предотвратить кражу. Помню слова доктора M., который сказал мне, когда я сидела в аэропорту на полу: «Вы такая богемная». И вот, пролетев еще четырнадцать часов на самолете, я вернулась домой. С пингвинами, купленными в дьюти-фри, чилийским традиционным напитком писко, усталостью от преодоленного расстояния и следами Антарктиды в самых разных формах.

На следующий день после прибытия в Корею я поехала к родителям, и мама, обняв меня, заплакала. Я наконец-то увидела папу, он едва ходил, у него изменилось выражение лица, и, главное, он не помнил, что лежал в больнице. Поэтому не понимал, почему плачет мама. Он стоял в оцепенении, а затем по-своему интерпретировал мамины слезы:

– Да не переживай, я же говорил, что сам сегодня открою магазин… Ты и так с утра на ногах…

Я взяла на себя заботу об отце, сменив маму, которая до сих пор несла это бремя, посадила папу в машину и направилась в больницу.

Некоторое время папа смотрел в окно, а потом спросил меня: «Почему же она плакала?» Я взглянула на его лицо в зеркало заднего вида. У папы было выражение человека, который побывал в очень далеком мире, настолько отличном от нашего, что это не описать словами. В мире, похожем, например, на Антарктиду.

– Пап, а куда я ездила?

Папа сидел под лучами весеннего солнца в своей клетчатой рубашке и смотрел на меня безучастно. Я напряглась.

– В Антарктиду.

Когда я поняла, что это он помнит, на меня нахлынуло облегчение, словно я только что перешла пропасть по шаткому мосту.

– Вот поэтому мама и плачет, я ведь вернулась из Антарктиды, и она впервые после долгой разлуки увидела меня.

Одного этого диалога было достаточно, чтобы я почувствовала, что столкнулась с той гранью жизни, которую ранее не замечала, но затем папа добавил еще одну фразу, заставив меня взглянуть на все с новой стороны:

– Получается, до сих пор она и не плакала.

Теперь я узнала, сколько в мире существует разнообразных опор и поручней безопасности. Познакомилась с соседом, увидев в приложении для покупки б/у вещей, что он выставил на продажу тридцать двухметровых поручней безопасности по символической цене – он устанавливал их для мамы, но теперь они стали не нужны, так как она перебралась в дом престарелых. Я также размышляла над словами французского философа Владимира Янкелевича о том, что «первое лицо» осознает смерть не через смерть «третьих лиц», посторонних людей, а через смерть «второго лица, то есть близких людей[34].

Выходит, до сих пор я оставалась в неведении о мрачных сторонах жизни лишь по счастливой случайности? Думая об этом, я, бегавшая с талонами и рецептами от кабинетов врачей до процедурных и обратно, замедляла шаг, но потом замечала, как мимо меня по этим чудовищно широким больничным коридорам ходят туда-сюда разные люди. Люди, которым следовало бы выплакаться, и не один раз, но которые, вероятно, еще не плакали по-настоящему. Тогда осознание, что от подобной ситуации никто не застрахован, накрыло меня, точно волна.

Через месяц папе наконец поставили диагноз. У него оказалось редкое заболевание, которое открыли совсем недавно, – аутоиммунный энцефалит. Это болезнь, при которой иммунная система атакует определенные части мозга, она вызывает судороги, двигательные и неврологические расстройства, спутанность сознания, бред и т. д. К счастью, диагноз поставили быстро, мой отец получил медицинскую помощь, и хоть сейчас папа уже не такой, каким был прежде, до болезни, но, кажется, сам он принял свое состояние.

Весну и лето я провела, ухаживая за папой, и в тот период меня саму поддерживали воспоминания о путешествии в Антарктиду. Они помогли мне выстоять.

Я мрачно шутила: «Да, похоже, в Корее есть свои плюсы – здесь нет тюленей, зато тут и сам не потюленишь», но в целом я довольно стойко переносила трудности. Я размышляла, что, возможно, поездка в Антарктиду была лучшим решением в моей жизни. И это лучшее решение в будущем приведет меня к новым лучшим решениям. Я могу восстановить в памяти цвета даже с закрытыми глазами: белый и синий – цвета континента, глянцевый черный – пингвины и киты, и красный – форма, в которую были одеты люди вокруг. Сохранив все это внутри, я в любой момент могу вернуться к своему полярному дневнику и сделать следующий шаг вперед. И чтобы поведать нам о подобных взаимосвязях, на этой планете и существует Антарктида.