В команду зимовщиков входили и те, кого направили сюда из разных организаций. Среди них были начальник метеорологической службы станции из Корейского метеорологического управления и сотрудник аварийно-спасательного отряда ВМФ Южной Кореи по прозвищу Капитан Харизма. Когда мы познакомились в ангаре с надувными лодками, я немного занервничала, узнав, что он из спецназа. Это именно он заботливо спросил меня про перчатки в первый день, когда я только приехала.

Характер у него оказался мягкий. Мне бросилось в глаза то, как он следил, чтобы никто не оставался в стороне, будь то работа, тренировки или застолье. «Много лет мечтал сюда попасть, но только сейчас жена с дочкой разрешили», – сказал он, застенчиво улыбаясь.

Как и подобает бывшему спецназовцу, он призывал меня быть более решительной. Настаивал, что, раз уж я в Антарктиде, нужно целый день исследовать Южные Шетландские острова на «зодиаке». «Захватим с собой кимбап и отправимся на пикник!» – предлагал он. Хотя я уже немного привыкла к «зодиакам», мысль о долгом путешествии на них меня ужасала. Пикник с видом на острова пингвинов в Южном океане среди дрейфующих льдин стал бы незабываемым воспоминанием, но мне делалось дурно от одной мысли. Оказалось, это была шутка, чтобы подразнить меня, ведь он знал, что я откажусь. Да и сам Капитан вечно был занят – он отвечал за «зодиаки» и катера, единственные виды транспорта на станции.

Однажды я увидела его суровую харизму в действии. На вечеринке один иностранный ученый, захмелев, предложил выйти на «зодиаке» в ночное море. «Исключено!» – рявкнул он по-корейски и тут же покинул мероприятие. И все-таки один раз я вышла с ним в море на «зодиаке», чтобы взять у него интервью. Тогда нужно было еще отвезти команду биологов в бухту Поттера. Обычно я везде ходила с ними, но в этот раз просто решила поехать за компанию. Когда мы высадили М., Л. и Вектора на берегу, я почувствовала странное беспокойство – как они там без меня (хотя без меня они даже быстрее справятся, конечно). Капитан предложил встать у штурвала рядом с ним. Как правило, в «зодиаке» я сидела где-нибудь в уголке на корточках, точно чемодан, но теперь, встав во весь рост и лицом навстречу ветру, почувствовала себя на равных с Южным океаном. Удары волн о дно лодки отдавались в ступнях, а антарктические бакланы, сидящие на айсбергах, казалось, были так близко, что до них можно было дотянуться.

Вскоре мы подошли к причалу станции «Седжон», где под настилом виднелось подводное пространство с дрейфующими льдинами, на вид мягкими, как зефир. Раньше я лишь сосредотачивалась на посадке и высадке, но теперь смогла разглядеть, что находится под пристанью. Конструкция держалась на столбах, вбитых в морское дно, и поперечных стальных трубах, покрытых ржавчиной – такой же старой, как сама станция.

– Принимайте! – крикнул начальник метеослужбы, исполнявший сегодня роль «желтого» (так называют ответственного за швартовку, по цвету спасательного жилета), и бросил нам трос.

Когда «зодиак» закрепили и мы стали подниматься по трапу, Капитан окликнул меня:

– Стойте, а вы куда?

Оказалось, он сейчас снова пойдет в море, поэтому предложил мне остаться в лодке.

– У меня есть дела перед тем, как мы пойдем в море с командой экологов, – оправдалась я, продолжая подъем.

– Но мы будем проплывать там, где есть вероятность встретить китов. Разве можно приехать в Антарктиду и не увидеть китов? Ваш репортаж будет неполным.

Киты… Место, где можно увидеть китов… Но потом я вспомнила, как Ангел уговорил меня подняться на Пэктубон, и вежливо отказалась. Я знала, что поездка далась бы мне нелегко.

– Правда не хотите? – снова окликнул меня Капитан, но я только крикнула в ответ:

– Увидимся в два часа! – и поспешила уйти.

* * *

Утро я провела за разбором электронной почты и своих заметок, затем с аппетитом пообедала супом с овощами и желудевым желе и пришла в раздевалку в назначенное время. Собиралась надеть гидрокостюм, но доктор Ан объяснил, что на катере «Седжон-1» будет достаточно спасательного жилета. Оказалось, он тоже присоединится к команде исследователей экологии прибрежных зон. Я обрадовалась – ведь мне здесь еще не доводилось бывать на полноценном судне.

Когда я подбежала к причалу, Ян и доктор Ко как раз переносили оборудование. Честно говоря, они казались мне людьми крайне интересными (в хорошем смысле) – я давно не встречала таких забавных персонажей.

Они постоянно шутили, играя в настольный теннис в коридоре, ведущем к биоинформатической лаборатории. Я же то и дело выходила, подбирала мячи у стола и, подслушивая их шутки, смеялась вместе с ними.

– Не надо, мы сами потом уберем, – пытались они меня отговорить.

– Да это мне вместо спорта, – оправдывалась я.

Когда поднимаешь мячик для пинг-понга сачком-сеткой, иногда возникает приятное ощущение, будто выдергиваешь седые волосы. Оказалось, они играли в пинг-понг, чтобы разогреться перед погружением и размяться после. Я-то думала, что они просто игру эту любят.

Вскоре они погрузили все вещи в лодку, и мы поднялись на борт «Седжон-1». Это небольшое десятиместное судно, развивающее скорость до 25 узлов, разительно отличалось от «зодиака». Я как будто переехала из палатки в пятизвездочный отель. Теперь я почувствовала, какую важную роль при морских путешествиях играет крыша.

Ян и K° вели себя совсем не так, как обычно. По их лицам можно было догадаться, насколько непросто им будет погружаться в воду, температура которой около нуля. Мне хотелось задать кучу вопросов, но слова не шли с языка. Даже фотографировать и снимать видео на телефон было неловко. Представить только – полностью погрузиться в воду, в которую обычный человек и палец не сунет! Я переживала за них. Хотя у Ко за плечами было более пятисот погружений, он признал, что количество не всегда гарантирует безопасность.

Сотрудник К. завел двигатель, и мы отправились к острову Аделейд. С нами также был Пожарный – медработник, приехавший сюда на лето.

Ему дали такое прозвище, потому что он действительно был пожарным. После сдачи экзамена на госслужбу, ему нужно было ждать назначения три месяца, и он решил сделать что-то полезное за это время, отправившись в Антарктиду с летней командой. Когда я впервые услышала эту историю, то подумала: «Бывают же такие трудолюбивые люди!» А после разговора с ним добавила: «У него и лицо еще такое, светлое!» Он был готов помочь кому угодно и когда угодно. Мне всегда было интересно, какие люди выбирают эту тяжелую и благородную профессию, и вот один из них оказался прямо передо мной.

Ян и K° достали снаряжение и начали готовиться.

К кислородному баллону прилагались различные шланги для подключения к аккумуляторам и нагревательным элементам для поддержания температуры тела, клапан для расширения гидрокостюма и свинцовые грузила, несколько сетчатых мешков для сбора образцов и GoPro для подводной съемки, фонари и прочее – все это было развешано повсюду. Костюм дополняли водонепроницаемые перчатки, похожие на опухшие руки, и скоростные ласты.

Внезапно доктор Ян упомянул, что только недавно начал использовать обогреваемый гидрокостюм.

– А как было раньше? – удивилась я.

– Приходилось нырять в холодную воду в обычном.

Однако он пояснил, что и нынешний обогреваемый костюм скорее поддерживает температуру тела, чем греет. Это совсем не тот уровень тепла, который мы представляем при слове «обогрев».

– Даже когда ты в костюме, щеки остаются открытыми. Если течение сильное, ощущение, будто лицо режет. А если температура тела падает, мышцы слабеют и двигаться становится труднее.

Ко, смеясь, подшучивал над доктором Яном, говоря, что в этот раз, когда они погрузятся, не стоит мутить воду и поднимать песок, затрудняя обзор.

Тем временем Капитан объяснял Пожарному, как управлять судном. Чтобы понять, правильно ли идет корабль, нужно внимательно следить за тем, какой он оставляет след на воде. Я взглянула на воду со стороны двигателя и увидела, как по обе стороны от катера, словно стая белых птиц, взлетающих в небо, расходятся белые струи.

Примерно через тридцать минут пути перед нами предстал Аделейд, вулканический остров с длинной грядой черных скалистых холмов. Это место славилось тем, что здесь обитали пингвины Адели, которые также послужили прообразом для известного корейского персонажа, пингвина Пенсу. При слове «пингвин» многие, наверное, вспоминают именно этих птиц с черными круглыми глазами-бусинками. На самом деле их глаза кажутся такими выразительными из-за белого оперения вокруг.

На острове Аделейд обитает почти триста тысяч пар пингвинов Адели, и мне было интересно, почему на полуострове Бартон, где расположена станция «Седжон», они практически не встречаются. Может, они проиграли конкуренцию антарктическим и папуанским пингвинам? В отличие от этих двух видов, пингвины Адели могут отложить яйца прямо на лед, и, возможно, поэтому они выбрали более южные районы в качестве основного места обитания. Конечно, независимо от вида все пингвины Антарктиды сейчас в равной степени страдают от изменения климата.

Ученые с сожалением отмечали, что, согласно исследованиям, популяция пингвинов Адели сократилась на 80 %, а императорские пингвины могут исчезнуть уже к 2100 году. Неужели наше поколение последним видит императорских пингвинов? Будем ли мы вспоминать, что в нашей молодости существовали пингвины ростом с человека, с красивыми золотыми узорами вокруг глаз? Храбрые пингвины, которые, сбившись в кучу плечом к плечу, переживали холода в минус шестьдесят градусов? Неужели их ждет судьба птицы додо, чье исчезновение с лица земли стало печальным результатом эпохи Великих географических открытий XVII века?

– О, что это вдруг? – послышался растерянный голос Капитана. Внезапно отключилась навигационная система. Пожарный осмотрел корму и сообщил, что проблема, похоже, в аккумуляторе. Ко, находившийся в этот момент на палубе, сказал, что координаты записаны у него в смартфоне. Ан зачитал градусы, минуты и секунды места погружения. Капитан определил направление с помощью портативного магнитного компаса.

– Как будем двигаться?

Вопрос был о том, куда они планируют плыть под водой после погружения. Ко указал рукой направление, и Капитан ответил, что будет следить за ними с лодки. Наша задача на поверхности заключалась в наблюдении за приближением тюленей, китов, дрейфующих льдин, лодок или судов других стран, а также в отслеживании перемещений двух дайверов.

Ян сделал глубокий вдох. Казалось, перед погружением он стал дышать особенно спокойно. Непосредственно перед спуском трапа Ко также расслабился и сделал несколько глубоких вдохов. Проверив дайверские часы (специальный прибор для ориентирования под водой) на запястье и согласовав маршрут с Яном, он прыгнул в море. Они поплыли к небольшому камню, возвышавшемуся над поверхностью, встретились взглядами и вскоре исчезли из виду, погрузившись под воду.

Мы продолжали внимательно следить за морем с палубы. Пожарный забрался на крышу, а доктор Ан наблюдал за происходящим, встав перед нами. Я совершенно ничего не видела в воде, но Ан безошибочно определял их местоположение.

«Они вон там», – говорил он, или: «Теперь переместились в сторону», – но когда я спешно посмотрела в указанном направлении, то увидела лишь синие волны Южного океана.

– Как вы это определяете? Для меня все выглядит одинаково, – поинтересовалась я. Доктор Ан ответил, что на поверхности появляются пузырьки воздуха. Вот это глаз-алмаз, не только бокоплавов разглядеть может, но и крохотные пузырьки!

Все время, пока дайверы находились под водой, мы смотрели на море. Тихое наблюдение без лишних слов. Капитан сказал, что возле острова Аделейд много рифов, поэтому нужно быть осторожным при управлении судном и во время погружений. Именно в тот момент я по-настоящему осознала, что нахожусь в Антарктиде. Наши товарищи по команде сейчас в ледяной воде. Мы внимательно смотрим вокруг. Отсюда можно было увидеть разросшиеся летние растения острова Аделейд и десятки тысяч пингвинов Адели, которые галдели так громко, что их было слышно даже на судне. Птицы, скользящие по поверхности воды, спокойные волны, прозрачный и ясный солнечный свет.

В тот момент мое внимание привлекло грузовое судно, пришвартованное со стороны чилийской базы. В Антарктиду заходило на удивление много различных судов. Дорогие яхты, на которых частные лица совершали свои антарктические путешествия, большие круизные лайнеры с туристами и надувные лодки – «зодиаки». Несколько дней назад, когда мы не спеша обедали, по рации вдруг поступил сигнал бедствия: «Мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй!» Рация в столовой постоянно транслировала не только разговоры между сотрудниками базы, но и радиопереговоры с другими базами и судами. Она была включена двадцать четыре часа в сутки.

Когда члены команды вышли наружу, они увидели яхту, но люди на яхте, не объясняя причин, просто спросили, можно ли сойти на территорию нашей станции. Конечно, им этого не разрешили. Антарктида никому не принадлежит, и войти в Южный океан можно свободно, но пребывание на территории станции – это уже другое дело.

* * *

Тут вдруг по судовой рации поступило сообщение о возвращении команды биологов. Я прислушалась к немного усталому голосу доктора М. Как хорошо, что они вернулись целыми и невредимыми.

– Что-то я их не вижу, – пробормотал Капитан, поднимаясь на ступеньку выше.

– И я.

Услышав, что Ан тоже их не видит, я забеспокоилась. Дайверы могли погружаться на глубину до 30 метров, и теперь пузырьки воздуха стало труднее заметить. Все тени на поверхности казались силуэтами Яна и K°, а в пене, взбиваемой волнами, мне виделись очертания их ластов.

– Вон они!

Я повернула голову на крик Капитана и увидела пингвина, который эффектно выпрыгнул из воды, словно дельфин.

– А… обман, – отозвался Капитан, проворчав: – И что это пингвины сегодня такие активные…

Минут через двадцать раздался крик Ана: «Вот они!» – и Ян с доктором Ко поднялись на поверхность. Фонари на их головах ярко светили белым в лучах дневного солнца.

Мы медленно подвели лодку к месту, где находились наши товарищи. Лодка остановилась на некотором расстоянии, чтобы не травмировать дайверов, и мы ждали, пока они подплывут к ней сами. По сигналу Ана капитан опустил трап почти к самой воде, ведь, когда дайверы выныривают, тело становится тяжелым.

Доктор Ко первым делом передал Ану камеру. К штативу длиной около метра было прикреплено различное оборудование: осветительные приборы для цветной подводной съемки, водонепроницаемый объектив со стеклянным куполом и массивная камера. Они передали собранные водоросли Пожарному и Ану, чтобы те положили их в лодку.

Сначала ныряльщики сняли ласты прямо в воде, закинули их на палубу, а затем, ухватившись за поручни, выбрались из ледяных волн. Я подумала, что все закончено, и поздравила их с окончанием работы, но доктор Ко – у него все лицо покраснело от холода – ответил, что им потом придется нырять еще раз.

– Еще раз?

– Сейчас плохая видимость. Нужно было опуститься на двадцать пять метров, но мы потеряли ориентацию.

Лицо доктора Ко помрачнело. По мере приближения дня отъезда все ученые испытывали беспокойство. Мы были последней исследовательской группой этого сезона и последними, кто застанет антарктическое лето 2024 года. Когда мы уедем, сюда начнет надвигаться холод. Места, где мы плавали на лодке, покроются паковым льдом.

– Теперь направляемся в Марианскую бухту? – спросил Капитан, и Ян кивнул в знак согласия.

В Марианской бухте был ближайший к станции «Седжон» ледник, главный свидетель прошлого и настоящего нашей станции. Этот ледяной барьер, раскалывающийся и трескающийся, порождающий айсберги, всегда казался мне живым существом.

На семинаре, где все рассказывали о своих исследованиях, Ко говорил, что ледник Марианской бухты отступил на полтора километра и, если представится возможность, он хотел бы совершить погружение максимально близко к нему. «Конечно, это опасно, поэтому исследовательская станция вряд ли выдаст разрешение», – усмехнулся он, а я была глубоко впечатлена его желанием идти на риск, чтобы зафиксировать изменения в экосистеме Антарктиды. Средняя глубина Марианской бухты составляет 100 метров, но в местах, где недавно растаял ледник, глубина была небольшой – около 20–30 метров. Туда, где исчезли ледники и обнажились скалы, мигрируют водоросли и животные, формируя новую экосистему.

– Что вы собрали? – спросила я у доктора Ко, который согревался, потягивая теплую воду. От сетки исходил глубокий и насыщенный запах океана.

– Еле отыскали это все на глубине пяти метров. Тут Desmarestia anceps Montagne, Desmarestia antarctica, Himantothallus grandifolius, Myriogramme manginii – и это нам еще повезло.

– Есть ли что-то подобное в море возле станции?

– Конечно. Во-первых, есть бурые водоросли, также живут гребешки и морские ежи. Но в этом сезоне, как ни странно, мы не видели ни одного морского ежа. Есть кораллы, только это не те твердые кораллы, которые мы обычно представляем, они желеобразные и скорее похожи на актиний. Рыбы тоже довольно много, Ан рассказывал, что ловил треску, потом обязательно посмотрите.

– Как он ловит? На удочку? – спросила я, округлив глаза.

Ан ответил, что устанавливает ловушку. Я взяла с него обещание показать мне улов, если таковой будет.

Когда Марианская бухта появилась в поле зрения, что-то с грохотом врезалось в дно «Седжон-1». Ногами я ощутила довольно сильную вибрацию. Вздрогнув, я посмотрела за борт и увидела плоские айсберги, плавающие на поверхности воды.

– Похоже, тут нельзя нырять? – Услышав слова Капитана, Ян и K° вышли на палубу проверить.

– Да. Не выйдет, придется нырять рядом со станцией.

Доктор Ко быстро скорректировал план и составил новое расписание.

– Да, так будет лучше, – отозвался Ян.

Мы ненадолго встали на якорь, вокруг нас дрейфовали льдины. Морская вода была настолько прозрачной, что пространство под поверхностью отлично просматривалось. И тут вдруг кто-то крикнул:

– Кит!

Я еще не успела повернуть голову в направлении, куда показывал Пожарный, но уже слышала дыхание. Громкий прерывистый звук, словно с Земли срывали один из ее слоев. Кит всплывал, делал выдох и снова погружался, продолжая плыть. Даже увидев его черную, глянцевую спину, хвост и плавник, я не могла поверить. Кит на поверхности воды среди белых айсбергов – это была сама жизнь.

– Вот вы наконец и увидели кита! – воскликнул Капитан.

Я рассмеялась, и мы еще долго смотрели на кита, прежде чем направились к станции. Его вздох, подобный звуку свирепого ветра, я никогда не забуду.

Через три дня, в день визита на китайскую станцию «Великая стена», наш менеджер прислал мне сообщение: «У вас нет легкой верхней одежды?» Легкая верхняя одежда? Я достала непромокаемую куртку, которую мне здесь выдали и которую я ни разу не надевала. «Есть!» – «А, отлично. Поскольку мы отправляемся туда как представители Южной Кореи, было бы хорошо, чтобы мы все надели одинаковую униформу». Позже я узнала, что он задал такой вопрос потому, что я все время ходила в зимней куртке. Куртки из утиного пуха здесь почти никто не носил – это был пуховик для сотрудников антарктической станции «Чан Бого». Почему до меня не донесли эту информацию? Причина проста: обычные посетители редко остаются здесь надолго. Не было необходимости проводить инструктаж для меня одной. Говорят, большинство гостей проводят здесь не более двух недель.

– Зато в холодные дни все наверняка вам завидовали, – поддержал меня доктор Л., помогая мне скрыть смущение по поводу того, что я одна ходила в пуховике чужой станции.

Надев поверх легкой куртки спасательный жилет, я наконец стала частью «делегации Южной Кореи» и села в надувную лодку. Нас было шестеро: менеджер, Ангел, начальник метеорологической службы, господин K., сотрудник Сон, отвечающий за тяжелую технику, и я. С самого отъезда сотрудники говорили о семечках подсолнуха. Их подарили нам китайские сотрудники, когда посещали нашу станцию, чтобы арендовать баржу, и семечки эти были невероятно вкусными. Когда я спросила, часто ли станции вот так помогают друг другу, Сон сказал: «Станция „Седжон“ – как „длинноногий дядюшка“[32] для соседних станций». Помогать друг другу в сложных условиях – это естественно. Впрочем, Антарктида – это такое место, где требуется сотрудничество совершенно особого рода. «Природная сущность» континента преобладает над «человеческой», и перед ней все люди – единый вид. Я подумала, что такая антарктическая дружба, вероятно, могла бы стать ключом к новому будущему.

– Семечки подсолнуха и правда такие вкусные?

– Да, поэтому я хочу попросить еще один мешок.

В итоге сотрудники поручили это дело начальнику метеорологической службы, потому что он лучше всех знал английский. Начальник метеорологической службы с горячей решимостью во взгляде пообещал, что непременно раздобудет нам семечки. Когда мы достигли середины залива Максвелла, то увидели лодку. Это был «зодиак», которым управлял капитан Ли Хёнгын. Он свозил команду исследователей растительности на остров Аделейд и теперь сопровождал нас до полуострова Файлдс. Лодки неслись наперегонки, словно дети, играющие в салки. Умелый капитан провел нас по Южному океану, и вскоре мы добрались до китайской станции под названием «Великая стена». Мы помахали руками в знак благодарности, а «зодиак» Капитана отправился обратно на станцию «Седжон».

На пристани нас встречали начальник и сотрудники китайской станции. Также была видна баржа с надписью на корейском «Сондо-2». Хозяева с дружелюбной улыбкой пожали нам руки и, приобняв за плечи наших сотрудников, повели внутрь. Похоже, с семечками подсолнуха проблем не возникнет.

Пейзажи на полуострове Файлдс были совершенно иными, чем на полуострове Бартон. Всюду черно-серый гравий, а также здесь не было лишайников и растений, обычных для местности возле станции «Седжон».

Мы сняли спасательные жилеты, оставив их на просторном складе, и переместились в музей. На стенах висели большие фотографии, посвященные истории строительства станции «Великая стена» и ее ключевым фигурам. Когда я сообщила, что поеду на китайскую станцию, доктор Л. сказал, что меня должны удивить две вещи: теплица и спортзал. Когда начальник метеорологической службы спросил, можно ли посмотреть теплицу, сопровождавший нас врач станции извинился, объяснив, что сейчас там идут строительные работы. На вопрос, сколько человек в данный момент находится на станции, нам ответили, что большинство уже уехало, осталось около тридцати. Примерно так же, как у нас.

Внутри музея были выставлены старые предметы вроде швейной машинки, а в комнате напротив стоял почтовый ящик. Вспомнился факт, что установление почтовой системы, а именно присвоение адреса и распространение марок (ведь марки тоже являются своего рода валютой), в Антарктиде когда-то считалось формой территориальных притязаний. Было это истинной целью или нет – неизвестно, но США, Чили, Аргентина, Франция и другие страны до сих пор поддерживают здесь почтовую систему.

Нам рассказали, что станция «Великая стена» также временно осуществляет почтовые отправления в летний сезон. Каково это – получить письмо из Антарктики? В наш век писать и ждать письмо, которое может идти полгода или даже год? Я попыталась представить, насколько радостно будет получить такое письмо, но затем, услышав, что скоро время обеда, направилась в главное здание, откуда доносился аппетитный запах. И пока я ждала в холле перед спортзалом, мой взгляд упал на расписание станции, висевшее на стене.

– Ого, здесь обед в другое время, не как у нас.

– Как вы узнали? Вы читаете иероглифы? – спросил K., удивленно взглянув на меня. Когда я подтвердила его догадку, K. продолжил: – Скажите, а что для вас литература?

Выражение его лица было таким серьезным, что я растерялась и сказала просто:

– Литература… Это мое все.

К. кивнул, как будто это был именно тот ответ, которого он ожидал, и попросил как-нибудь провести на станции лекцию о книгах. Но этому не суждено было сбыться из-за моей нерешительности.

Мне нравилось, что в Антарктиде я могу просто быть собой. Простите, дорогие коллеги, но я наслаждалась тем, что я оказалась здесь единственным писателем, мне было так приятно, что я могу относиться ко всему без привычной мне обостренной чувствительности и немного расслабиться. Как будто жизнь, которую я обычно тщательно и скрупулезно выписывала тонкой кистью, теперь проживалась широкими мазками. Опыт, который я обретала ногами, руками и глазами, был важнее работы над рукописью.

В Корее ради того, чтобы сидеть перед чистым листом, я откладывала повседневную жизнь в сторону, приносила ее в жертву, но в Антарктиде все было не так. Мне было неловко перед Пак Чонмином, возглавлявшим издательство, с которым я сотрудничала, за то, что не укладываюсь в срок, ведь он сам совмещал издательскую деятельность с актерским поприщем. Я написала ему, что, наполнившись энергией Антарктиды, я поработаю над текстом, но, к моему стыду, до сих пор не написала ни строчки. Сотрудника службы продовольственного обеспечения тоже звали Пак Чонмином, и каждый раз, когда кто-то называл его по имени, я нервно вздрагивала.

Наконец я попала в спортзал и увидела там гладкий деревянный пол и высокие потолки. В таком прекрасном месте можно было бы проводить Олимпийские игры. Начальник станции произнес приветственную речь, и представители России, Чили и Южной Кореи вместе разрезали торт. Мы принесли красивый чайный сервиз в качестве подарка, а сотрудник российской станции подготовил поздравительное стихотворение на китайском языке. Мы восхитились его превосходным произношением, на что он ответил, что выучил язык самостоятельно.

Пока мы ели традиционные китайские блюда, поданные в формате шведского стола, один из сотрудников китайской станции отметил, что коллеги из России – люди душевные. Когда рейсы в Антарктиду или из нее отменяются из-за плохой погоды, китайцы иногда остаются на российской станции. И вот однажды во время обеда им подали водку. Она была такой великолепной, что быстро закончилась, и, когда они спросили, нет ли еще, им с готовностью принесли всю оставшуюся. Позже выяснилось, что те пять бутылок водки были годовым запасом. «Если бы мы знали, то не стали бы просить о таком…» – кажется, он до сих пор чувствовал себя виноватым.

Я питала к России, ведущей военные действия, не лучшие чувства, но, когда я познакомилась с русскими лично, все отошло на второй план. Тем более, мы в Антарктиде. В месте, куда все приходится доставлять с трудом, преодолевая бурные воды океана. В стихотворении, которое прочитал сотрудник российской станции, я почувствовала искренность и единение в этом изолированном пространстве. После окончания приема, когда мы возвращались, начальник станции «Великая стена» провожал нас с сияющей улыбкой. Снова похлопав по плечу начальника метеорологической службы, он тихо сказал: «Мы уже все погрузили». Секретный груз, о котором приходилось говорить украдкой, чтобы гости с других станций не услышали и не почувствовали себя обделенными, был не чем иным, как семечками подсолнуха.

Российские и чилийские сотрудники уехали обратно на свои станции на внедорожниках. Честно говоря, я им позавидовала. Возможность отправиться в гости к соседям по суше, вероятно, делала их жизнь менее одинокой. Но если смотреть на природу, то, конечно, на острове Кинг-Джордж было лучше. Прежде всего, там много растений, есть ковры из мха и деревни пингвинов. Да, там есть страшные морские леопарды, но зато поморники вполне дружелюбны.

Вечером того дня у нас был общий ужин, на котором подавали семечки. Длинные семечки подсолнуха, размером с фалангу пальца, были ароматными и вкусными. Мы беседовали за чхимэком, традиционной для Кореи курочкой под пиво, и разговор затягивал нас все больше: доктор Л. и М. разговаривали с Ирене, а я слушала историю господина Хона о том, как он стал заниматься лишайниками. Он живо интересовался эволюцией, изучал микологию, но бесконечность этого мира, как он признался, его обескураживала, и как-то так само сложилось, что он начал изучать Антарктиду. В то время исследований антарктических лишайников почти не было, поэтому он привозил иностранные книги, самостоятельно изучал их и двигал вперед научное знание в этой области.

– Сюда сейчас так много всего стекается, в Антарктиду, я имею в виду. – Он подкрепил свои слова, махнув рукой, а мне представлялось все то, что могло прибыть сюда: люди, животные, растения и насекомые, семена, грибы, вирусы, атмосферные реки, тяжелые металлы и черный углерод, микропластик, тревога и страх за нынешнее состояние Земли, усилия и солидарность в поисках выхода, а также человеческое воображение.

Вернувшись в комнату, полная гордости за себя, я отправила отцу фото со станции «Великая стена». Он не ответил. Мне сделалось грустно от мысли, что мне осталось провести здесь всего дней десять.

Я сходила в душ, помылась и шла в свою комнату, когда увидела в коридоре П., чистящего зубы, – он сильно раскраснелся. Я хотела ему кивнуть, но в итоге просто прошла мимо в свою комнату. Спустя некоторое время, когда я уже успела заснуть, меня внезапно разбудил громкий стук. Сначала я подумала, что кто-то стучит в мою дверь. Но нет, кто-то бил кулаком в дверь одной из соседних комнат. После ударов раздавалось лязганье, будто кто-то пытался повернуть ручку.

– Вы в порядке? – спросили по-английски. Это была Ирене. Я села на кровати. Вспомнила разговор с Ирене о привидениях. Может, она борется с призраком? Стук в дверь не прекращался, и снова прозвучал настойчивый вопрос: «Вы в порядке?»

Я уже собиралась сбросить одеяло, но тут услышала, как несколько человек прошли по коридору и стали успокаивать Ирене. Та злилась: «Как вы можете знать, что все в порядке, если не удостоверились в этом? Смотрите, дверь не открывается». А, так это комната П., который недавно прошел мимо меня. Значит, он должен быть внутри, но, раз он не отвечает, несмотря на такой шум, может, и правда что-то случилось? Тревога нарастала, и вот вдруг П. наконец открыл дверь. Стало тихо, они обменялись несколькими словами и разошлись по комнатам.

На следующий день я узнала подробности: П. отмечал день рождения, ему наливали, он исправно выпивал, потом ему стало нехорошо, он молча ушел и уснул крепким сном. Обычно П. спит с открытой дверью, но в тот раз случайно запер ее перед тем, как лечь. Я подумала, что в Ирене есть какая-то особая чуткость. Напряжение и тревога, которые, вероятно, ощущают все, кто работает в опасных местах. Мысли о возможной смерти, несчастных случаях, внезапных трагедиях.

Но на следующий день Ирене снова взяла рюкзак и ушла проводить наблюдения, и, когда наши глаза встретились, она весело сказала: «На этой неделе туалет убираю я». Она все время извинялась за то, что на прошлой неделе мне приходилось убираться одной, пока все работали за пределами станции.

– Нет, все в порядке. Я правда люблю убираться. Не переживай.

Конечно, про любовь к уборке я соврала. Но мне хотелось ее успокоить. Все в порядке, все хорошо, не держи (что бы это ни было) в себе, отпусти.