Мы с командой метеорологов отправились на гору Каябон, чтобы демонтировать сломанную метеовышку. Несколько лет назад Хон и Камилла установили ее для измерения уровня углекислого газа, но суровые антарктические ветра сократили срок ее службы.

Мне сказали, что это будет «легкая прогулка», поэтому я явилась на место встречи недостаточно подготовленной. Профессор Хон сразу спросил, почему я так легко оделась, пояснив, что ветер здесь ледяной даже в ясные дни.

– Да вроде бы нормально, – неуверенно улыбнулась я.

– Нет, так не пойдет. Наденьте что-то потеплее.

Пришлось вернуться в комнату и надеть самые толстые штаны, какие у меня были.

– Это еще что за штаны? Я давно уже удивляюсь, что это у вас за странные вещи такие, – покачал головой профессор Хон.

– Штаны для горных походов, я их сама покупала.

– Нет, так не пойдет. Нужно носить только стандартную форму, которую вам выдали на станции, тогда не будет проблем. Переоденьтесь.

Получив очередной «от ворот поворот», я надела штаны, которые мне одолжили в лаборатории. «Теперь-то все в порядке?» – понадеялась я. Но профессор Хон лишь округлил глаза:

– И это все? На вас же только нижний слой! А верхний?

Если немного утрировать, получалось, что я собралась идти в одном термобелье. Профессор терпеливо объяснил, что такое верхний слой, похожий на комбинезон, и отправил меня переодеваться в третий раз. Поход на Каябон даже не начался, а я уже набегалась и устала.

– Вы все это время ходили без верхнего слоя? Это же опасно! – Профессор Хон аж побледнел.

Так, спустя две недели в Антарктике, я наконец узнала, как правильно одеваться. А все остальные узнали, какая я растяпа (впрочем, вряд ли это было для них новостью): нам ведь наверняка рассказывали об одежде во время инструктажа.

– Конечно опасно. Мы все обязательно надеваем верхний слой. Разница огромная, – поддержала Камилла.

До этого момента я хранила этот комбинезон в шкафу, гадая, зачем он вообще нужен. Я в очередной раз побрела обратно в комнату и вернулась уже в нем. Профессор Хон наконец одобрительно кивнул, а Камилла со смехом протянула мне согревающие стельки.

Даже при +4 °C утепляться было необходимо – из-за пронизывающего ветра. Опытные полярники, побывавшие и на внутренних станциях, утверждали: легче перенести сухой холод «Чан Бого», чем печально известные ветра «Седжона». После каждого выхода щеки горели, как от пощечин. Сегодня ветер тоже нас не щадил, но небо было ясное, а рядом были люди, так что дорога больше походила на приятную прогулку к месту пикника. Даже далекие раскаты обрушивающихся ледников уже не пугали – теперь это стало частью повседневности.

Станция «Седжон» расположилась в уютном месте среди горных вершин, каждая из которых носила корейское имя: пики Пэктубон, Седжонбон, Чон Джэгюбон, Пэкчебон, Силлабон, Набибон, а также мыс Седжон, скала Нарэ, еще здесь можно было увидеть обязательные для любого морского пейзажа останцы – скалы, напоминающие подсвечник или колонну.

– Ну что, госпожа писательница, раз освоились на станции – пора и в горы сходить!

Профессор Хон, прикрепивший к рюкзаку свой фирменный складной стульчик (неизменный атрибут профессионала-минималиста), был полон энтузиазма.

– Наконец-то мы совершим восхождение!

– Ну нет. Раз приехали на станцию «Седжон» – надо покорить пик Пэктубон. Вот это будет настоящее восхождение!

Услышав «Пэктубон», я внутренне сжалась. Вспомнила, как Вектор поднимался туда на рассвете с профессором и вернулся еле живой, отмахивался, приговаривая: «Не ходите туда, не ходите!» Эта вершина славится видом на ледники в Марианской бухте, а вдали можно увидеть аргентинскую базу и нунатак[31] Флоренс. Но когда они поднимались, погода испортилась – и вместо видов им достались одни мучения.

Наш путь на Каябон продолжился: профессор Хон остался изучать растительность у озера, а мы пошли к вершине. Холмы расступились, и за ними открылся невероятный вид на побережье. Я так и ахнула. Море без устали ворошило гальку, взбивая белоснежную пену. Чем выше мы поднимались, тем яростнее становился ветер – шум был такой, будто вокруг садились десятки вертолетов. Чтобы тебя услышали, приходилось кричать, даже когда собеседник был совсем близко. Все спешили к метеовышке, а я все никак не могла оторваться от пейзажа. Облака, море, ветер и растения – все эти картинки проходили через меня, что-то стирая, что-то оставляя. Они стирали мои мысли и упрямство, оставляя вместо них энергию природы и свет. Хотелось целый день смотреть только на море и небо. Но Антарктика строга: правило «нельзя оставаться одному» не давало погрузиться в созерцание. Пришлось догонять группу.

Андреа, Вектор, Камилла и Вонпаго уже приступили к разбору метеовышки. Даже на то, чтобы просто поднять упавшую конструкцию, требовались усилия всех четверых. Я поспешила на помощь. Вес арматуры был немалым, но главной проблемой стал ветер, из-за которого было сложно удерживать равновесие.

– Постарайтесь не ломать болты, – попросила Камилла.

Она пояснила, что эти драгоценные болты проделали путь в 13 000 километров из Кореи и их не следует выкидывать.

Мы рассредоточились, чтобы демонтировать сваи. В отсутствие специальных инструментов пришлось использовать вместо молотка камни. После нескольких ударов свая наконец мне поддалась.

– Получилось! – Мой крик тут же унес бешеный ветер.

– Но как это тащить?

– На себе. – Андреа взвалил кусок металла на плечо.

Вонпаго, набив рюкзак различными деталями, зафиксировал им кусок арматуры у себя за спиной, словно гладиаторский меч. Мы начали спуск, каждый в своем ритме. Рюкзаки тянули вниз, шаги стали короче, но идущие впереди все равно оборачивались – улыбаясь на камеру, когда их фотографировали.

Мы уже почти дошли до станции, как вдруг заметили открытую дверь теплицы.

– Какие работы проводите? – крикнула я.

Из машинного отделения появился мужчина в круглых очках и вязаной шапке – так я впервые встретила мистера К.

– Заходите!

– Мы только с Каябона, на нас могла всякая грязь налипнуть, – объяснила я, оставаясь у порога.

Тогда мистер К. вышел сам.

– Чем вы сейчас занимаетесь?

– Начальник станции предложил использовать тепло от тепличных систем, чтобы зимой растапливать снег на крыше. Экономим энергию.

У него был спокойный взгляд и тихий голос. Я спросила, правда ли в Антарктиде опыляют растения вручную, ведь пчел тут нет, и он кивнул в знак подтверждения:

– Мы используем для этого кисточки. Но в прошлый раз тыквы так и не выросли. Пришлось есть тыквенные листья, но они популярностью не пользовались.

На вопрос, как ему живется в Антарктиде, К. ответил: «Хорошо, но… иногда не хватает воздуха». Будучи инженером-механиком, он часто работал за границей и не испытывал дискомфорта от незнакомых мест, но здесь ему не хватало уединения. «Человеку необходимо время, чтобы побыть с собой», – сказал он, и я прекрасно понимала его чувства.

Вечером я попросила Ангела (я продолжала называть так одного из зимовщиков) дать мне интервью. В ответ он предложил отправиться вместе на геологическое обследование.

Я поинтересовалась, куда он собирается идти, оказалось – к смотровой площадке с видом на Марианскую бухту.

Услышав это, Вектор сразу вызвался присоединиться – ему хотелось снова увидеть вершины Пэктубон и Седжонбон. Я же, пообещав себе ограничиться только интервью (без восхождений!), согласилась.

Вернувшись в комнату, я плюхнулась на кровать. После сегодняшнего похода у меня ныли все суставы и мышцы. Проверив телефон, я увидела сообщение от мамы: «Папа странно себя ведет». Она писала, что он стал молчаливым, апатичным и подавленным.

Ее сообщение меня взволновало, и я написала отцу, но получила обычный ответ: «Все в порядке, береги себя».

«У всех иногда бывает плохое настроение», – успокоила я маму.

На следующее утро на завтрак наконец подали кимбап. Причем с говядиной – я сразу подумала, что Клаудиу обрадуется, но, увы, он ушел «в поле» и пропустил завтрак. Мы вместе с командой биологов отправились проводить исследования в уже ставшую нам родной зону KGL2 рядом со спортзалом.

Доктор М., похоже, присоединился к исследованию профессора Хона, который неустанно твердил: «Что-то в этом есть!» Речь шла о лишайниках: почему одни растут, как обычная лапша, а другие – как плоская. Эта работа, безусловно, играла важную роль – она пролила бы свет на текущую экологическую ситуацию в Антарктиде и позволила бы взглянуть на перспективы течения мирового климатического кризиса через призму экологии лишайников. Но подробности я раскрывать не буду, а то вдруг кто-нибудь прочитает эту книгу и украдет идею. Вовсе не потому, что сама ничего не поняла, нет-нет, ну что вы.

Так или иначе, я провела утро, помогая с экспериментами для этого «лапшичного» исследования, которое началось, когда я только приехала. Доктор М., обычно сводивший все к «Во всем виноват стресс!» (как и положено человеку, специализирующемуся на этой теме), теперь погрузился в тончайшие нюансы, связанные с этим самым стрессом. Он строил модели, предлагал гипотезы – было заметно, насколько он загорелся идеей. За эти недели мы оба изменились. Антарктида разожгла в нас целеустремленность.

Наконец в два часа дня мы с Ангелом, Вектором и Волком (так мы прозвали полярника, который встретил нас в первый день на причале в шапке из волчьей шкуры – ученые-иностранцы даже выстроились в очередь, чтобы сфотографироваться с ним) отправились к Марианской бухте. Погода благоволила: ясно, ветер был не сильнее обычного.

Ангел, ведя нас к пику Седжонбон, рассказывал о своем опыте спелеолога. Он в разных местах нырял в пещеры, про которые зачастую не знали и местные жители, – некоторые просто отсутствовали на картах. Иногда даже бывало, что его команда собирала данные об этих новых местах и сообщала о них в соответствующие учреждения. Это занятие представилось мне удивительным и увлекательным, но и опасным. Он упомянул случай, когда едва не заблудился в подземных лабиринтах.

Затем разговор зашел обо мне.

– Узнав, что к нам едет писательница, я решил прочитать ваш сборник.

– О, спасибо! А что именно вы читали?

– «Любовь под полуденным солнцем».

– А… Ну что ж, теперь я, наверное, кажусь вам совершенно невменяемой? – Я неловко рассмеялась.

Это была шутка, но в ней была доля правды. Те рассказы я писала, одержимо ковыряясь в собственных травмах.

– Нет-нет! Для меня книга оказалась несколько… сложна, – ответил Ангел и вдруг указал на поморника. Тот бродил вокруг станции, а теперь последовал за нами. Мы узнали его, потому что он был окольцован. Может, он решил, что мы тайком идем лакомиться чем-то вкусным? Ангел махнул ему, чтобы тот уходил, но птица его жест проигнорировала.

Совместные прогулки позволяют открыть друг другу душу. Мы беседовали о том, как трудно каждому из нас дается отдаление от людей. О том, в каких семьях выросли. И тогда я вдруг ясно представила его плывущим в темноте пещер – как будто он медленно перебирает в памяти прожитые годы в поисках нового света. Кажется, мы оба не зря сюда приехали.