На следующий день после сбора бокоплавов я села за стол, чтобы наконец взяться за текст. В Антарктиде все было прекрасно, кроме одного – мне катастрофически не хватало времени на собственную работу. Чтобы сохранить подлинность впечатлений, нужно фиксировать их здесь и сейчас, но для этого никак не находилось нужного момента. Я села в биоинформатической лаборатории и открыла ноутбук, стараясь не смотреть на упаковку карамельного пудинга (ее оставил кто-то из исследователей, и она вот уже несколько дней манила меня – в конце концов я ее и съела). И только я собралась печатать, изо всех сил игнорируя доносящиеся из коридора обрывки увлекательных научных дискуссий, как явилась команда биологов и начала сортировать образцы.

– Будем сортировать без вас, верно? – спросил доктор М., бросая взгляд в мою сторону. – Помню, вы говорили, что утром хотели работать над своими материалами, – добавил он.

– Да, думаю, мы справимся, – легко ответил доктор Л.

Во мне мгновенно вспыхнул внутренний конфликт. «Ну как же, приехать в Антарктиду, чтобы сидеть за столом и печатать?» – подумала я. Ноутбук снова захлопнулся почти сам собой. На столе в коридоре уже были разложены инструменты: пинцеты, пробирки, ножницы и образцы серповидных мхов, которые мы с таким трудом собирали в бухте Поттера. Доктор Л. объяснил, как аккуратно отделять верхушки мхов от субстрата – «вместе с корнями», или, точнее, «со всем слоем торфа», – чтобы поместить в пробирки.

– Можно включить музыку? – спросил Вектор.

Получив согласие, он запустил что-то из классики. Влажность растений, потемневшие клетки давно мертвого мха, разговоры, то накатывающие волнами, то сменяющиеся тишиной, медитативное перебирание тончайших, похожих на пух стебельков пинцетом, люди вокруг – я мысленно пообещала себе даже после возвращения не забывать, насколько это было уютно.

Закончив, я заглянула в «мокрую» лабораторию: команда специалистов по экологии прибрежных зон тоже сортировала образцы. Процесс напоминал создание произведений искусства. Те самые люди, что час назад азартно играли в настольный теннис в коридоре, теперь с хирургической точностью раскладывали водоросли на впитывающей бумаге.

– О, вот таких я много видела вчера. Изумительно красивые. Мне очень нравятся, – сказала я, кружа вокруг лотков с водорослями, а мыслями все еще пребывая на пляже, где была вчера.

Ткнула пальцем в один особенно забавный экземпляр, напоминавший пуделя из воздушных шаров, – нелепый вид этого растения сразу поднимал настроение. Доктор Ко сообщил, что это Adenocystis utricularis, и даже написал это название на клочке бумаги. Его бугристые стебли, объяснил он, содержат запасы воды, предотвращая обезвоживание. А те образцы, которые были похожи на знакомую мне ламинарию, назывались Palmaria decipiens – они образовали огромные колонии в водах вокруг нашего острова Кинг-Джордж.

– Хотите попробовать? – неожиданно предложил Ко, протягивая кусочек Palmaria decipiens.

Я тут же сунула его в рот. На вкус солоноватый, с легкой горчинкой, а текстура напоминает древесную кору. Хотя соленость вод у берегов Антарктиды выше, чем в среднем по планете, на вкус это не влияло.

– Эти водоросли – основа пищевой цепочки, – добавил Ко. – Идеальный корм для улиток и бокоплавов.

Вскоре пробило шесть, и, как всегда без опозданий, раздался писклявый голос, который поторапливал нас в столовую: «Идите скорее, пока самое вкусное не закончилось!»

Мы уже шутили, что эти ежедневные приглашения звучат несколько пугающе – они вызывали ассоциации с фильмом «Идеальное образование». Из-за необходимости бороться с холодом с помощью высококалорийной диеты сейчас мое тело стало тяжелым, как никогда.

И все же каждый прием пищи приносил радость. Нужно отдать должное мастерству повара, но главное – за этим столом не было места одиночеству. Здесь я осознала, что на самом деле не люблю есть одна. Раньше, часто путешествуя в одиночку и работая в кафе, я думала, что мне это нравится. Но возможность разделить трапезу с кем-то изменила мое настроение за столом – я ела больше и с большим удовольствием.

По пути в столовую я захватила штамп станции. Я взяла печать для посетителей с собой в комнату, чтобы поставить оттиски на все свои бумаги. Подумала, что будет здорово написать письма на бумаге со штампом. Как знать, может, с этими оттисками я смогу отправить в письмах частичку Антарктиды.

Оставив штамп в коридоре на старинном одноярусном низком шкафчике, я уже собиралась уходить, как вдруг заметила надпись на белой доске. Вспомнив фразу «Вы это специально?» (то объявление исчезло несколько дней спустя), я задержалась, чтобы прочитать следующее: «Хочу кимбап». Автором этой трогательной декларации любви к корейской кухне оказался Клаудиу, исследователь из международной команды, которого мы называли Облако. Его страсть к кимбапу была настолько сильна, что каждую неделю, когда появлялось меню, он первым делом искал в нем заветное слово. «Может, сделать ему кимбап, если шеф разрешит?» – подумала я. Уж с кимбапом-то справлюсь, я же кореянка.

Ученые-иностранцы не хуже нас уплетали корейские блюда – холодный суп с курицей, рис с лапшой чапчхэ, густую похлебку из тертых соевых бобов – все без разбору. Они уже так хорошо разбирались в нашей кухне, что даже не поддавались на провокации вроде: «Попробуйте огненную куриную лапшу Buldak – это наше самое популярное блюдо!» Вместо этого с подозрением уточняли: «А вы сами-то это едите?»

Мы с докторами Л. и М. и Вектором, изображавшие из себя истинных поклонников острого (я даже демонстративно обмакнула красный перчик в острый соус кочхуджан!), в ответ отрицательно качали головой.

Однако предпочтения у всех были разные. Ирене терпеть не могла сушеный минтай из нашего продуктового запаса, а В. не мог справиться даже с обычным пибиммёном, лапшой в остром соусе, не то что с огненной куриной. Однажды, в день самообслуживания, доктор Л. приготовил ему лапшу. В. ел с видимым удовольствием, но вдруг встал из-за стола и сходил за майонезом. «Наверное, чтобы смягчить остроту», – подумала я. Однако затем его уши почему-то стали краснеть, и вскоре доктор Л. вскрикнул от удивления:

– Боже, В.! Это же майонез с васаби!

Сожалея о том, что не заметили этого раньше, мы стали наперебой советовать ему выпить воды, слить соус, а то и вовсе промыть лапшу. Затем, пока мы завершали набор калорий наваристым картофельным супом, перед нами появился М. с большой коробкой из-под салфеток. Устав бесконечно мыть посуду, доктор М. решил, что вместо психологически и эмоционально затратной игры в «камень, ножницы, бумага» следует целиком положиться на удачу. Он предложил честную и демократичную лотерею для определения посудомойщиков. Даже подготовил инвентарь.

Он принес шарики для пинг-понга по количеству участников и на одном из них написал издевательское «Спасибо за труд!..». Господин Хон, который до этого играючи одерживал победы, подавляя противника взглядом, выглядел слегка смущенным. Мы с доктором М. и Камиллой часто ему проигрывали. Иногда, когда оставались только Хон и Камилла, я подбадривала ее: «Не смотрите ему в глаза!» – но это не помогало. Победители продолжали выигрывать, и в итоге М. придумал то, что должно было полностью изменить ситуацию.

Доктор М. тщательно перемешал шарики для пинг-понга и лично обходил всех, предлагая вытянуть жребий. Он мягко улыбался, но все же в нем чувствовалось какое-то коварство. В этой улыбке сквозила тихая решимость наконец покончить с несправедливостью.

«Да что такого в этом мытье посуды», – подумала я, вытянув шарик и уставившись на каллиграфический почерк М. Надпись гласила: «Спасибо за труд!^^». На мгновение я ощутила разочарование: ну что ж, у меня, оказывается, ни навыков игры в «камень, ножницы, бумага», ни удачи.

Так я вновь проиграла. Я закончила мыть посуду и уже собиралась уходить, когда Вонпаго спросил, не хочу ли завтра утром посмотреть на запуск метеозонда. «Наконец-то!» – обрадовалась я, а после того, как мы договорились о времени, я поспешила в комнату, чтобы закинуть в стирку вещи: нижнее белье, носки, футболки, которые носятся в режиме нон-стоп, и – самое главное – полотенца. Среди всех вещей, привезенных из Кореи, я забыла самое необходимое для обладателя длинных волос – полотенца. На станции выдали всего два (второе и то пришлось выпрашивать), так что приходилось стирать полотенца почти ежедневно.

Так подошел к концу мой очередной день в Антарктиде, и я стала готовиться ко сну. Книга возле кровати, как обычно, лежала непрочитанной, но я успела сделать короткую запись в дневнике. Последней строкой этого дня стали следующие слова: «Кажется, на этом континенте я совсем оттаяла».

* * *

На следующее утро я встретилась с Вонпаго у входа в исследовательский корпус, и мы отправились к лаборатории наблюдения за верхними слоями атмосферы. Это оказалась закрытая зона в отдалении от основных лабораторий, и там не было ни транспорта, ни радиосвязи. Как только я зашла внутрь, мое внимание привлекло то, как много здесь разного оборудования. Снаружи здание напоминало обветшалый склад, но, вопреки этому, обстановка внутри была как в научной фантастике: повсюду мигали кнопки, большие и маленькие, радары и компьютеры получали данные о радиоволнах и собирали информацию.

– Что это все такое? – спросила я. Вонпаго и сам до конца не знал, что есть что, но объяснил, что всем этим оборудованием пользуются исследователи атмосферы, а данные отсюда передаются напрямую в Южную Корею.

Он показал на один из аппаратов:

– Вот этот измеряет черный углерод, который образуется от сжигания отходов. Мы отслеживаем его концентрацию в атмосфере.

– Неужели в небе над Антарктидой есть что-то подобное? Оно кажется абсолютно чистым!

Вонпаго объяснил, что частицы попадают сюда двумя путями – образуются на станциях, либо их приносит ветер с других континентов. Провода и трубы переплетались, словно лианы в джунглях. Большинство приборов ученые собирали здесь вручную, перевозя их по частям. Наблюдение за небом в Антарктике оказалось делом, требующим не только ума, но и рабочей силы. Особенно меня поразил прибор для измерения «семян облаков»[29] – термин, который заставляет сердце любого собирателя красивых слов биться чаще. В соседней комнате исследователь по прозвищу Облако как раз изучал данные с антенны на крыше, к которым вскоре должны были добавиться новые показания с метеозондов.

После долгой работы за компьютером Облако внезапно поднялся и первым вызвался идти запускать метеозонд. Мы переместились в огромный ангар, похожий на хранилище для самолетов – просторный настолько, что мог бы вместить небольшой авиалайнер. В. достал метеозонд в виде шара. Бежевая оболочка была аккуратно сложена в прозрачный пакет размером с ладонь. Я забеспокоилась, не вредит ли ежедневный запуск шаров окружающей среде, но оказалось, что они сделаны из биоразлагаемого латекса – и со временем превращаются в однородное вещество, которое смешивается с землей.

– В., а перчатки где? – спросил Облако.

В. переспросил у Вонпаго, нет ли запасных, но в итоге ему пришлось сходить за ними обратно в лабораторию. Вонпаго объяснил: перчатки нужны, потому что на поверхности шара есть особое порошковое покрытие.

Вскоре шар высотой с подростка был расправлен, и Облако подключил к нему шланг с гелием. Когда клапан открыли, оболочка стала надуваться. Сначала она напоминала тыкву-горлянку, но постепенно обрела форму полной луны. Облако туго завязал горловину веревкой, спросив: «Are you ready?» Мы хором крикнули: «Yes!» – и В. распахнул дверь ангара и запустил шар в небо, подернутое легкой дымкой облаков. Шар удалялся к облакам, становясь все меньше, пока не превратился в крошечную белую точку.

Когда мы говорим «Антарктида», это звучит как нечто очень далекое от нас. Но, оказавшись здесь, я поняла – все в этом месте управляет нашей жизнью. Южный и Северный полюса, словно гигантские руки, перемещают воздушные массы и океанические течения планеты. Изменения, происходящие здесь, влияют на всю Землю и формируют наш быт. Даже при бесчисленных неопределенностях, связанных со словом «климат», таких как перемены, кризисы, а порой войны и катастрофы, мысль о том, что ученые по всему миру каждый день в одно и то же время запускают шары для изучения неба[30], становилась лучиком надежды.

После полудня, когда я наконец села за стол смотреть редакторские правки из Кореи, в комнату вошла Ирене. Она встала рядом и заговорила:

– Мне сказали, что ты писательница.

Я кивнула и рассказала, что пишу заметки о жизни станции для газеты, но также в будущем хочу написать художественную книгу об Антарктиде.

– А, вот оно как. – Ирене на мгновение задумалась, затем неожиданно добавила: – Я однажды видела привидение.

– Привидение? Ты правда его видела? – Я намеренно сделала акцент на прошедшем времени.

Ее голос, несколько бесполый и чуть хриплый, напоминал порыв антарктического ветра.

– Да, видела.

Я не верю в привидения, но обожаю само это слово. Когда эти бесплотные сущности проплывают мимо, то, как бы мы ни погрязли в своем материализме, по спине пробегает холодок. Именно он заставляет нас оглянуться и усомниться. В таком случае привидения существуют, чтобы заставить нас думать.

Там, где собираются люди, неизбежно появляются и привидения. Ирене ощущала их по всей Антарктиде – чаще всего это были следы тех, кто покинул мир в этих льдах. Ее обескураживающее признание плавно перетекло в разговор о трауре по ушедшим людям.

Все это время мне не давал покоя один эпизод из биографии британского исследователя Эрнеста Шеклтона. Чудом выжившие после кораблекрушения моряки, достигнув земли, выплеснули накопившиеся страх и ярость, убив пингвинов. Хотя тогда многие полярники употребляли пингвинов в пищу, те убийства были актом чистой жестокости – существа, никогда не видевшие человека и не понимавшие степени опасности, стали жертвами слепой агрессии.

Нынешняя Антарктида, столь прекрасная и мирная под летним солнцем, хранит в своих льдах истории этих смертей. Шеклтон, проявив выдающиеся лидерские качества, вернул всю команду домой, но некоторые, оказавшись на родине, покончили с собой. Физически они приплыли из Антарктиды, но травма преследовала их, точно привидение. А может, все было наоборот: континент принял их страдания, а цивилизация превратила их в привидения, лишив возможности вписаться в человеческий мир.

– Все эти несчастные случаи, которые происходили здесь… Трагедии…

Ирене произнесла это, рассеянно глядя на береговую линию за окном. Над рабочим столом будто сгустился холодный воздух.

– Ты и об этом будешь писать? – спросила она.

Я не ответила. Многие медиа, рассказывая об Антарктиде, излишне драматизируют, делая акцент на изоляции и таинственности континента, но мне это не интересно.

Мы обменялись адресами электронной почты. Ирене пообещала прислать материалы о своем проекте «Реки атмосферы», а я – сообщить, когда в газете выйдет статья о ее команде.

По Антарктиде нельзя ходить в одиночку, но даже и без этого здесь сложно чувствовать себя одиноким. Даже когда я отставала от группы, пространство между нами заполнял ветер – и восхищение этим континентом соединяло меня с природой.

Разглядывая забытые Ирене перчатки, я снова вспомнила биографию Шеклтона. Часть, которую я намеренно выписала в блокнот, была не о жестокой бойне:

«Когда мы шесть часов подряд шли через безымянные горы и ледники в глубине острова Южная Георгия, нам всегда казалось, что нас не трое, а четверо. Тогда я не стал говорить об этом команде, но позже Уорсли признался мне: „Капитан, при переходе через перевал у меня было странное ощущение, будто с нами идет кто-то еще“. Крин подтвердил, что чувствовал то же самое. Но стоило нам вернуться в человеческий мир – и таинственный спутник, который вел нас все это время, будто исчез».