В Антарктиде началось празднование лунного Нового года. Конечно, это были праздники только номинально: обычный график работ никто не отменял. Тем не менее вечером девятого числа мы устроили барбекю в честь Нового года и недавних именинников, а на десятое запланировали турнир по традиционной корейской игре ютнори.

Сформировались команды. Зимовщики выбрали дерзкие названия вроде «Бритоголовые», «Парни из качалки», «Могучие рейнджеры» или «Олдбой». Наша же группа, напротив, остановилась на академических вариантах – «Облачные просторы» и «Команда мхов», что сразу выдавало наш исследовательский бэкграунд и, будем честны, не сулило победы. Но мы весело подбадривали друг друга, утверждая, что, по крайней мере, мы знаем, как бросать игральные палочки, и с нетерпением ждали начала.

Ирене и Мистер Облако, узнав, что ютнори – это корейская традиционная игра, выразили горячее желание присоединиться.

Перед вечеринкой вход в большой зал украсили блестящими гирляндами, а на столах расставили переносные жаровни. Подали обильное угощение – свежие овощи из антарктической теплицы и мясо.

Часть исследователей снова отправилась в тюлений поселок, они вернулись едва живые от усталости, но с триумфом сообщили, что добыли нужные кадры. Я весь день сидела над текстом и то и дело прислушивалась, ожидая, когда они вернутся, и порадовалась, что все прошло благополучно. Более того, по дороге они встретили кита!

– Ого, вам повезло! Он был близко?

Даже в Антарктиде увидеть кита удается немногим. Кит, рассекающий морские просторы, – эта картина с давних пор была для человека источником фантазий и грез, изумления и благоговения. Невозможно говорить о китах, не вспомнив «Моби Дика» Германа Мелвилла – грандиозную поэму в прозе. В моем окружении немало писателей, очарованных этим романом, а некоторые перечитывают его каждый год.

Когда я спросила, успели ли они снять видео, доктор М. показал запись.

Черный силуэт, всплывающий из глубины, шумный выдох – это и правда был кит. Он плыл над морскими глубинами, радуясь антарктическому лету, а я в тот момент получила сигнал: это дивное создание где-то совсем рядом.

– Доктор М., вам так повезло! – сказала я, возвращая телефон.

Мне казалось, кит стал подарком судьбы для команды, прошедшей через столько трудностей. Съемки проводились для изучения поврежденных мхов (нехарактерный золотистый цвет как раз указывал на проблему). Возможно, кит был ответом Антарктиды – благодарностью за их усилия.

Вскоре мы начали жарить мясо, но все пошло наперекосяк. Хорошо получалось лишь у тех, кто имел хоть какой-то опыт. Наша команда – Л., М., Вектор и я – с энтузиазмом принялась за дело, но быстро выяснилось, что никто из нас не силен в кулинарии. Несмотря на все старания, свинина превратилась в угольки, и мы стали всеобщим посмешищем.

Возможно, корейцы так любят это суетливое занятие – нужно то и дело переворачивать мясо щипцами, резать ножницами, класть кимчи и заворачивать в салатный лист, – потому что в это время так и тянет на откровенные разговоры.

Этот ужин был особенно важным: совсем скоро часть исследователей покинет станцию. Нам предстояло первое за время экспедиции расставание.

– Когда люди, с которыми ты сюда приехал, уезжают, это оставляет странное чувство, – предупредила меня Камилла, работавшая здесь с января.

– Правда? Наверное, потому, что вы вместе проводили исследования?

Я познакомилась с этими людьми всего несколько дней назад, и такая тоска была мне непонятна.

– В сердце появляется пустота, возможно, вы тоже это почувствуете.

Камилла изучала парниковые газы по всему миру: в Арктике, на Аляске и на станции «Седжон». Несмотря на огромный опыт, она предпочитала слушать, а не говорить, наблюдать, а не высказывать свое мнение.

Она сообщила, что работала здесь в 2018 году, тогда основного корпуса еще не было и исследователи жили в грузовых контейнерах. Мужчинам и женщинам приходилось ютиться в тесном пространстве, разделенном лишь тонкими перегородками. Фотографии тех времен до сих пор хранятся в музее станции.

Камилла предложила в следующее воскресенье вместе помолиться. Я крестилась в прошлом году и относилась к вере с большим энтузиазмом, но, по правде говоря, я мало знала о богослужениях. Однако сама возможность провести воскресный день среди верующих обрадовала меня. Это трудно представить, но в Антарктиде есть церковь – русский православный храм, вот только чтобы до него добраться, нужно долго плыть по морю. Камилла догадалась о том, что я верующая, заметив, что я молюсь перед едой.

Команда зондирования атмосферы выглядела заметно повеселевшей после того, как им удалось провести сьемки у тюленьей деревни. Они тоже улетали через два дня. Если, конечно, самолет будет.

– Вы проделали огромную работу, – сказала я.

Й., молчаливый и исполнительный помощник Учителя, улыбнулся в ответ, но его улыбка выражала сложные, неоднозначные эмоции. Я впервые увидела его обычное выражение лица – не сосредоточенное и напряженное, как во время работы.

– Вы всегда такой ответственный? – спросила я.

– Нет, – ответил он. – Были времена, когда я блуждал по жизни без цели. Теперь даже жаль, что так получилось.

Рядом с Й. сидел самый молодой сотрудник станции – Е., у него было лицо буддийского послушника. Впервые встретив его, я подумала, что такое лицо невозможно забыть, и, кажется, была не единственной, кто так считал. Е. любили все – и за то, что он, несмотря на юный возраст, уже был опытным судовым механиком, и за добрую, светлую улыбку.

Учитель посоветовал мне написать роман о морских приключениях, взяв за основу историю Е.

Тут же мне вспомнилась «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» Эдгара Аллана По – единственный роман американского классика. Я прочла его перед поездкой в Антарктиду. В нем два юноши отправляются в экспедицию в Антарктиду, им приходится пережить мятеж, шторм, кораблекрушение и голод. Однако изображение Антарктиды в романе совершенно не соответствовало действительности, а неточности и ошибки заставили меня задуматься о том, как реальность конфликтует с воображением писателя. Описывая Антарктиду как «остров у берегов Африки», По, казалось, стал жертвой (а может, осознанным приверженцем) империалистических воззрений своей эпохи.

– E. – потрясающий парень, такой молодой, а уже идет за своей мечтой, – с гордостью говорил Учитель. Он утверждал, что где-то между двадцатью и тридцатью тебя неизбежно настигнет тот или иной кризис, но, если его пережить, дальше будет легче. В этом возрасте мы наиболее искренни, но и наиболее уязвимы. Руководствуемся во многом не внутренними ценностями, а взглядами общества. В те годы я ненавидела термин «поколение 880 000 вон»[21]: мне претило, что старшее поколение так категорично поставило на нас крест.

Мне стало интересно, каким был Е., когда работал в море в составе интернациональной команды. Какими будут для него эти осень и зима, а также следующая весна, когда я уже отсюда уеду. Если бы у людей были годовые кольца, как у деревьев, то можно было бы сказать, что этот опыт для Е. станет важной точкой роста, вне зависимости от того, какая погода будет за окном.

* * *

– Пойдете с нами в караоке? – спросил В. из международной команды, когда все расходились после ужина.

– О нет, мы по комнатам, – ответила я, направляясь к выходу с Камиллой. В. выглядел огорченным: он был без ума от корейской караоке-культуры. На станции была комната для караоке, и в перерывах оттуда часто доносились поп-хиты, танцевальные треки и баллады. Здесь звучали December, K. Will, Пак Хёсин, IU, Crush и даже BTS.

Одна моя знакомая, которая подрабатывала в детском кафе, рассказывала, что почти все корейские малыши танцуют и поют, их даже специально упрашивать не надо. Видимо, не зря в «Исторических записях трех государств»[22] говорится, что корейский народ «день и ночь предается песням и пляскам».

После ужина на улице все еще было светло. В Антарктиде темнело только около десяти вечера.

– Отсюда нельзя увидеть северное сияние?

– В это время отсюда сложно даже звезды разглядеть. А вот на станции «Чан Бого» сияние – обычное дело…

В., специалист по атмосфере, дважды зимовал на станции «Чан Бого» и обладал обширными знаниями о полярных регионах – особенно впечатлял его архив фото и видео. Про себя я называла его Вонпаго (его имя + AlphaGo[23]), ведь стоило мне усомниться в чем-то, как он тут же доставал телефон, показывал материалы и объяснял все с точностью голосового помощника, зачитывающего статью из энциклопедии. Он всегда щедро и легко делился своим опытом.

– Как же вам повезло! Я ни разу не видела северное сияние – даже представить не могу, какое оно.

– А вы, случайно, не через Лос-Анджелес полетите? Говорят, если сидеть у правого окна во время ночного рейса, можно его увидеть.

«Вот это настоящий ученый – даже при бронировании билетов использует научные знания», – подумала я с восхищением. Но тут вмешалась Камилла:

– Погодите-ка, в это время года? На любом маршруте? Разве на тех широтах его будет видно?

Она, тоже истинный ученый, тут же начала анализировать вероятности. Вонпаго включился в дискуссию, сопоставляя известные ему данные, и их спор продолжался до самого общежития.

– А я ведь просто спросила про северное сияние… – вздохнула я у двери, вызвав у спутников смех.

* * *

В последнюю ночь уходящего года я, как обычно, забралась в постель с книгой – сборником рассказов Лу Синя «Клич», который взяла в местной библиотеке. Полистав ее, я задумалась о том, что библиотека, подобно древнему антарктическому льду, таит в себе все эти книги и со временем обретет собственную мистическую ауру.

Лу Синь рассказывал о том, как начал писать: друг уговаривал его взяться за перо, а он в ответ цинично отмечал: «Представь себе, что в железной камере нет ни окон, ни дверей, в камере, которую невозможно сломать, люди спят крепким сном. Их много. Они скоро погибнут, но расстанутся с жизнью в забытьи. Так стоит ли поднимать шум, чтобы немногие, самые чуткие, проснулись и испытали все муки неизбежного конца?» Друг возразил ему: «Но ведь некоторые уже проснулись, – значит, появилась надежда сломать камеру»[24].

Под вой ветра над Южным океаном размышления Лу Синя казались прозрачными и ясными, как лед.

В полночь из соседних комнат стали доноситься голоса ученых, они поздравляли своих родных с праздником. Обычно сквозь стены ничего не слышно, но эта ночь была особенной. Видимо, все подошли к окнам в надежде, что связь будет стабильнее, а голоса родных – ближе.

Даже тот мужчина, с которым у нас был неловкий спор в убежище у тюленьей деревни, теперь громко смеялся, общаясь с детьми. Мое сердце оттаяло, и я открыла телефон, чтобы отправить своим родным поздравления с Новым годом.

Наконец наступил первый день лунного 2024 года.

С утра я, полная бодрости, отправилась умываться, но в коридоре наткнулась на блуждающего там В. Увидев меня, он попросил показать, как пользоваться стиральной машиной.

– Выбираешь программу, засыпаешь порошок, нажимаешь кнопку – и готово, – продемонстрировала я, а затем спросила, как они вчера провели время в караоке.

Он смущенно улыбнулся.

– Я, кстати, видела, как ты танцуешь, Вектор на днях видео показывал. Прямо как Рики Мартин!

– Рики Мартин?! Забавная шутка, – рассмеялся он, хотя я хвалила его всерьез.

На завтрак мы ели ттоккук – суп с рисовыми клецками, который любезно приготовил наш шеф. Перед отъездом в Антарктиду друзья переживали, как же я буду на Новый год без ттоккука, но их опасения оказались напрасными. Густой белый бульон, как в Корее, щедро посыпанный любимой морской капустой, – и вот я уже на год старше[25].

Днем, закончив дела, мы собрались поиграть в ютнори. Я всегда с теплом вспоминала, как играла в эту игру в детстве с семьей. С тех пор как я начала жить отдельно от родителей, мне редко выпадал шанс встретить Новый год в большой компании, а без компании в эту игру не поиграешь, потому сейчас такая возможность была особенно ценной.

Едва я вошла в зал, где собирались проводить игру, как ахнула от удивления: на полу было нарисовано огромное игровое поле. Оказалось, мы будем играть не фишками, а двигаясь сами, как живые фигуры. Успех в игре в ют зависит от тактики: нужно объединять фишки (в нашем случае – людей), чтобы уменьшить количество ходов и быстрее достичь финиша. Для этого приходилось носить друг друга на спине. Молодые участники справлялись легко, но у нашей команды сил на это не было.

Правила, однако, уже были утверждены, и нам пришлось подчиниться. Мы с трудом поднимали палочки для юта, словно это были гири. Выпадали только «собаки» и «овцы», и в итоге наша команда потерпела сокрушительное поражение, не пройдя даже отборочный тур. Тогда остальные участники, сжалившись, распределили нас по другим командам.

Господин Облако погрузился в эту игру с головой. Сначала он тщательно выучил произношение корейских названий для разных комбинаций: свинья (도 [то]), собака (개 [ке]), овца (걸 [коль]), корова (윷 [ют]), лошадь (모 [мо]), а затем, закатав рукава футболки, стал бросать палочки с такой страстью, будто от этого зависела его жизнь.

Когда ему удавалось «съесть» фишку соперника, он рычал, как тигр, – звуковые эффекты, доселе невиданные на поле ютнори. Правда, однажды он потерпел фиаско: он не знал, что фишки не ходят в обратную сторону. Едва подброшенные палочки коснулись пола, он стремительно передвинул свою фишку на три деления, а мы завопили: «Нет, Мистер Облако, это против правил!» – и он удивленно округлил глаза, не понимая, почему мы кричим.

– Но у меня уже был другой план! – посетовал он, а потом извинился за свою ошибку.

Участники демонстрировали чудеса физической силы: два человека буквально висели на третьем, чтобы вместе передвигаться по полю. Кто-то даже выбросил комбинацию «мо» (максимальные 5 очков) два раза подряд – почти мистическое везение. В итоге победа досталась команде «Парни из качалки», в которой были самые крепкие участники. Они получили ценнейшие для Антарктиды призы: сигареты, чокопаи и значки с итальянской станции. Мы уговорили их поделиться призами – Новый год все-таки – и ушли с чокопаями чилийского производства. Позже я поняла: эта игра, где нужно двигаться сообща, не спешить и использовать не только ум, но и силу, оказалась точной метафорой нашей жизни в Антарктиде.

После этого долгого дня, полного смеха и шумного веселья, я отправилась бродить по станции в одиночестве. Как всегда, остановилась у бюста покойного Чон Джэгю и прочла короткую молитву. Минуя ритуальные столбы соттэ и чонсын, стоявшие при входе на станцию, я спустилась к берегу. Впервые за долгое время сделала селфи – Новый год как-никак!

Вдали куда-то торопливо шел пингвин, опустив вниз крылья. Морская вода, до этого казавшаяся темной, внезапно посветлела и обрела мятный оттенок. Пингвины ныряли за рыбой. Посреди залива Максвелла застыл айсберг – с самого моего прибытия он казался мне неким символом Антарктиды.

Пройдя чуть к югу, я обнаружила небольшой пруд, где собрались поморники. Местные называли его купальней поморников. Птицы наслаждались своим обычным днем: утоляли жажду, полоскали клювы, чистили перья.

– С Новым годом! – Я тихо поздравила этих антарктических обитателей. Они настороженно посмотрели на меня – хоть и не так враждебно, как раньше. Это был прекрасный летний день, первый день нового года.