Ян из команды специалистов по экологии прибрежных зон изучал биоразнообразие и биологию охраны природы и был не только доктором наук, но и дайвером, а также участником двух музыкальных групп. Причем одна из них – в жанре хеви-метал, где он исполнял песни «18+», полные протестных лозунгов.

Объяснить домашним, кто такой Ян, оказалось непросто. Биолог, дайвер и вокалист хеви-метал-группы – этих ролей было слишком много для одного человека.

«А я-то думал, он дайвер по профессии, а в группе играет в качестве хобби», – сказал кто-то из знакомых, поскольку сам играл на гитаре в любительской группе, организованной его офисными коллегами.

«Ты говоришь, тот дайвер – он еще и поет в музыкальной группе?»

«Так он ради дайвинга приехал в Антарктиду или потому что в группе состоит?»

«Да нет же, он здесь проводит биологические исследования!» – отвечала я. Такой вот разноплановый человек оказался на станции в Антарктиде. Я слушала его песни, в которых было много мата и выкриков в духе «Некуда бежать!», и гадала, не связаны ли его тексты с климатическим кризисом. Позже он подтвердил мои догадки.

На ужин подали лапшу чаджанмён с черным луковым соусом на большом подносе на всех и юринги, хрустящую жареную курицу с перцем и кисло-сладким соусом.

– Сегодня у нас явно читдэй![26] – заявил доктор Л., уплетая блестящую от жира лапшу и хрустящую курицу. Хотя, по правде говоря, наше меню и в другие дни включало блюда с высокой калорийностью.

После ужина я гуляла по базе с господином Чхве из метеорологической команды, который завтра уже должен был уезжать. С нами были Камилла, Вонпаго и другие.

Чхве повредил ногу… но не во время опасных полевых наблюдений, а за игрой в настольный теннис с коллегами! Врач базы велел ему передвигаться осторожно, крабьей походкой, но он стойко изучал каждый экспонат в музее станции, несмотря на предстоящий долгий перелет.

– На станцию «Чан Бого» я еще, быть может, попаду через пару лет, но вернусь ли сюда, на «Седжон»? – говорил он, вбирая глазами каждую деталь.

Я осознала, что всего через двадцать дней мне тоже предстоит такой вечер прощаний. От этой мысли на душе стало тоскливо. Точное время вылета самолета должны были подтвердить только в восемь вечера с чилийской базы «Фрей», и мне даже втайне хотелось, чтобы из-за задержки рейса мы могли провести вместе еще несколько дней. Остальные в шутку уговаривали друг друга: «Давайте не будем улетать и останемся здесь жить все вместе!»

В музее, рассматривая приборы для наблюдений и предметы быта первых зимовщиков, я вдруг вздрогнула от неожиданности: неужели тот самый пакет от лапши быстрого приготовления, который я подобрала пару дней назад во время антарктического плоггинга, мог бы стать одним из этих экспонатов? Впрочем, его наверняка уже отправили в мусорный контейнер для утилизации. На станции действует строгая система сортировки отходов: бумагу, дерево и пищевые отходы сжигают в специальной печи, а металл, стекло, банки и пластик аккуратно собирают для отправки в Чили или Корею.

Я не стала ни с кем делиться своим огорчением и перешла к следующему экспонату – потрепанной записной книжке одного из первых исследователей, приехавших сюда «с решимостью броситься в ледяную пустыню» и построить станцию «Седжон». Сорок лет назад он скрупулезно, вплоть до часа, фиксировал каждый этап своего путешествия из Кореи в Антарктиду: бесконечные пересадки с самолета на самолет, воздушные ямы и турбулентность, первые слова, с которыми он обращался к людям в Сантьяго, и даже то, какие карты он взял с собой в путешествие. Когда свободные страницы в блокноте заканчивались, он продолжал делать заметки на листках с логотипами гостиниц, в которых останавливался. Он будто заранее знал, что однажды его записи заставят сердце писателя учащенно биться от волнения.

«Мы изучаем полярные регионы.

Ради человечества, ради будущего».

В момент, когда я осознала, что будущее, о котором он писал, – это как раз то самое время, в котором нахожусь я, февраль 2024 года, между нами словно возникла незримая связь. От этого невольно перехватило дыхание.

Когда мы вышли из музея и открыли дверь, ведущую к теплице, то невольно испугали сидящего там человека, он вскочил, прервав игру на скрипке. Уже один тот факт, что в Антарктиде вообще есть скрипка, удивителен, а уж чтобы слушателями стали салат и цикорий – это и вовсе невероятно. Мы уговаривали Ана – это был тот самый исследователь бокоплавов – сыграть хоть одну пьесу, он скромно отказывался, объясняя, что играет лишь для себя, но в итоге все же исполнил «Весну» Вивальди.

Мне искренне хотелось, чтобы это услышали не только растения на станции, но и другие живые существа, чем больше, тем лучше. Ведь музыка – это самое прекрасное изобретение человечества, с ее помощью мы посылаем природе сигнал о нашем стремлении к единению.

Нам рассказали:

– Раньше Ан репетировал в музее. Люди, не знавшие об этом, впервые услышав звуки скрипки, доносящиеся из заброшенного контейнера, приходили в полный ужас!

Мы дружно рассмеялись, но тут же единодушно признали: здорово, что Ан вообще решил привезти в Антарктиду музыкальный инструмент. На станции, оказывается, были и электронные барабаны, и синтезатор, и гитара – оставалось только группу собрать. Вечером, после восьми, объявили, что самолет будет готов к вылету в запланированное время. Отбывающие вздохнули с облегчением, остававшиеся – с грустью. В душе образовалась странная пустота, точно как и говорила Камилла. А мы ведь были знакомы всего несколько дней.

На следующее утро мы позавтракали, попрощавшись с теми, кто улетал, – они могли уехать еще до обеда. В столовой лежали подарки от станции: чашка лапши, пирожное «Oh Yes», соджу и растворимый кофе.

«Oh Yes» здесь было настоящим дефицитом. Я невольно задержала на нем взгляд. После нескольких недель с ограниченным запасом вкусностей даже такая вроде бы обычная сладость из супермаркета казалась деликатесом. Но эти гостинцы были аварийным запасом для отбывающих, на случай если из-за внезапного шторма придется долго ждать самолета в аэропорту или на другой станции после переправы на «зодиаке».

Я вышла из столовой с легкой грустью на душе, и, будто в ответ на мое настроение, передо мной появился особый гость. Деловой антарктический пингвин невозмутимо зашел на территорию базы.

– Ты что здесь делаешь? – спросила я, но он проигнорировал бесхвостое существо и направился к ангару с лодками, а оттуда – на площадку перед станцией. Я бросилась ему наперерез, опасаясь, что он заблудится.

– Стой, здесь нет выхода к морю!

Пингвин в ответ резко расправил крылья и пронзительно закричал. Казалось, он возмущен, что это бескрылое, бесклювое создание посмело ему перечить. Доктор Л. велел мне сфотографироваться с ним. Я попыталась неловко позировать, опасаясь, что вспыльчивая птица клюнет меня в ногу.

Сегодня мы с профессором Хоном планировали установить датчики температуры и влажности. Нам предстояло изучить условия роста серповидного мха, разделив его на три категории: полностью пораженный, частично пораженный и здоровый. Мы аккуратно собрали образцы мха вместе с почвой, стараясь подобрать экземпляры, находящиеся в схожих условиях, чтобы потом отвезти их в лабораторию. После установки датчиков мы отправились на полянку антарктического луговика, чтобы собрать данные и заменить батареи в оборудовании. Время пролетело незаметно. Профессор Хон взял с собой Toughbook – дорогостоящий ноутбук, разработанный для работы в экстремальных условиях, от пустынь до полярных регионов. Даже среди членов исследовательской группы мало у кого были такие.

Когда мы вернулись, прибрежные воды у станции «Седжон» оказались заполнены дрейфующими льдинами. «Зодиаки» не могли подойти к берегу. Попытка расчистить путь экскаватором не увенчалась успехом. Мелькнула мысль: «Неужели полет отменяется?» Но команда нашла выход: пробившись через лед, они отвели лодки к мысу Седжон и подхватили людей там. Чтобы было понятнее: полуостров Бартон по форме напоминает морду собаки корейской породы чиндо, а мыс Седжон находится как раз у этой собачки на носу.

Я хотела попрощаться, но смогла разглядеть лишь удаляющиеся спины улетающих. Камилла пошла провожать, а мы помахали им вслед и замерли у входа. С отъездом половины людей станция внезапно опустела. Мы собрались на первом этаже исследовательского корпуса – морской биолог Ко (совершивший сотни погружений в Южном океане), его напарники Ян и Ан, вся команда, изучающая растительность, и исследователи атмосферы. Ян и K° мололи кофе в ручной мельнице, заваривая его через фильтр.

– Ну все, первые проводы мы, по крайней мере, пережили, – пошутил кто-то.

– Когда и мы уедем, зимовщикам тоже станет одиноко, – добавил другой. Все погрузились в размышления. И все же кофе был вкусным и горячим. На каждый случай – свой прощальный ритуал.

Наконец наступило воскресенье – день богослужения. Я была первой в нашей семье, кто стал вести религиозную жизнь, а значит, я была неофитом, который ничего толком о религии не знает. К вере я пришла тоже случайно: я посещала храм, чтобы написать цикл рассказов о Рождестве, и там ко мне обратился незнакомец.

Хоть моя религиозная жизнь и началась внезапно, службы я очень любила. Когда все заканчивалось и я шла домой, меня охватывала грусть – ведь за стенами храма меня ждали лишь нерешенные проблемы. Для всех, кто верит в незримое, даже мелкие случайности обыденной жизни содержат в себе тайну. Я тоже часто ощущаю присутствие Бога в самые неожиданные моменты. Подобное случилось со мной в январе, когда я ждала рейс в Антарктиду в Пунта-Аренасе.

Я читала, что католическая месса одинакова в любой стране и ее можно посетить, даже если не знаешь языка. Путешественника везде встретят доброжелательно. Бродя по улицам Пунта-Аренаса, я услышала колокол и, сообразив, что это призыв на мессу, поспешила в собор. Потолок был красным, точно ковер, над алтарем – высокий купол. Церковь украшали изумительные иконы и цветы. Прихожане собрались в первых рядах, а несколько туристов, включая меня, сели на длинные деревянные скамьи позади.

Но когда месса вот-вот должна была начаться, я заметила перед алтарем странную рамку с фотографией и заподозрила, что там стоит гроб, но, не зная ни слова по-испански, не могла понять, так ли это. Другие туристы, сидевшие рядом, вскоре покинули свои места, то ли завершив осмотр церкви, то ли решив тактично удалиться, но я никак не решалась уйти. Тогда я еще не знала, что в Антарктиде у меня будет возможность посещать церковные службы вместе с Камиллой и Андреа, и потому отчаянно хотела причаститься в последний раз перед отлетом.

«Может, это просто панихида?» – подумала я, оставаясь на месте. Меня также сбивало с толку то, что ни на ком не было траурной одежды. Прихожане обменивались легкими поцелуями в щеку – это тоже не соответствовало моим представлениям о похоронах. И вот началась месса, и мне стало проще следить за процессом. Одежда выдавала во мне туриста, и все же я встала в очередь вместе со всеми – и причастилась. После завершения знакомых мне обрядов к амвону вышел мужчина. Когда он начал читать, его голос задрожал от волнения. На фоне музыки, которую, вероятно, он сам подобрал для этого момента, в его голосе звучали боль, тоска, скорбь и сожаление – с каждой минутой эмоции нарастали. Вскоре люди начали вытирать слезы, и я поняла: мне здесь не место. Мысль, что я могу остаться в их памяти как незваный гость в столь важный и скорбный момент, вызывала в моей душе смятение.

Но и внезапно встать и уйти я тоже не могла – это было бы еще более бестактно. В собор то и дело заходили опоздавшие, нарушая тишину, но я осталась сидеть. Я не понимала слов, но до конца выслушала длинную надгробную речь, в которой, в сущности, было все то, что знакомо любому живому человеку, и вместе со всеми молилась о вечном упокоении. К концу церемонии я наконец узнала имя усопшей – его несколько раз повторили с нежностью в голосе. Ее звали Виолетта, что означает «фиалка».

Когда настало время возложить цветы, кто-то вышел вперед, произнес короткую речь и включил музыку. Это был не церковный гимн, а ритмичный рок – возможно, любимая музыка Виолетты? Заключительные аккорды прозвучали не торжественно, а просто, по-человечески, и это приносило облегчение. Я подумала: в жизни бывают случайные встречи, и вряд ли мое присутствие кого-то всерьез оскорбило.

* * *

– Да, у чилийцев похороны проходят в особой атмосфере. Вероятно, как вы и предположили, это была песня, которую покойная любила при жизни. И совместная молитва, думаю, тоже была им приятна – еще один человек помолился за усопшую. Давайте сегодня ближе к восьми вечера ненадолго соберемся нашим кружком верующих, хорошо? – сказала Камилла, выслушав меня.

Сегодня снова был день самообслуживания, но мы по привычке собрались в столовой в обычное для завтрака время. Главными блюдами стали сэндвичи с щедрой начинкой из овощей с нашей мини-фермы и сыром, который был здесь редким лакомством, отменный похмельный рамён на бульоне из сушеной горбуши, а также хлопья.

После полудня участник зимовочной команды Х. принес книги и письма, которые прислали мне друзья. У меня потеплело на сердце от мысли о том, что эти книги проделали долгий путь через весь земной шар – и что теперь им предстоит вернуться обратно тем же маршрутом. Я пообещала перед отъездом всем ответить на письма и подписать книги. Добродушный Х. отвечал за сложное и дорогое оборудование в лаборатории наблюдений за верхними слоями атмосферы и обсерватории. До этого я больше взаимодействовала с лишайниками, к которым надо опуститься совсем низко, чтобы иметь возможность их рассмотреть, поэтому его работа меня заинтересовала. Он объяснил, что измеряет солнечные бури, наблюдает за изменениями температуры в мезосфере и за атмосферными волнами.

– А есть ли созвездие, которое вы хотели бы увидеть в Антарктиде?

Хотя наблюдения Х. были далеки от созерцания звезд, я задала этот наивный вопрос, мне правда было интересно узнать. Он серьезно задумался, а потом ответил:

– Магеллановы Облака.

– Почему?

– Потому что их можно увидеть только в Южном полушарии.

Х. улыбнулся. Магеллановы Облака – самые крупные и яркие в зоне нашей видимости молодые галактики, где рождаются новые звезды. Мне показалось, что ему это очень подходит.

Вернувшись в комнату, я прочитала письма и положила их у окна – так, чтобы можно было перечитывать их снова и снова. А тем вечером, получив сообщение от Камиллы, я направилась в лабораторию метеорологической команды. На экране компьютера светилась надпись: «Богослужение мирянским чином на станции „Седжон“ в Антарктиде». Материалы подготовил Андреа.

Только тогда я поняла: то, что я считала неформальной встречей для общения, на самом деле было службой, проводимой в соответствии со строго определенным порядком. Отсюда и название – «Богослужение мирянским чином». Я растерялась – ведь пришла будто на чаепитие, с молитвенным дневником. Но Камилла успокоила меня и попросила в конце прочитать что-нибудь из моих записей, если найдется что-то соответствующее моменту.

Так должно было начаться мое первое антарктическое богослужение… Но вдруг зазвонил телефон Андреа. Звонила его маленькая дочь (набирала, конечно же, жена). Молчаливый и задумчивый Андреа вдруг преобразился: говорил с ребенком нежным, игривым тоном, расспрашивая, сыта ли она, хорошо ли спала, сухой ли подгузник. Только тогда я увидела в сдержанном мужчине тепло, которое он обычно не показывал.

Мы могли проводить службу без священника, поскольку в Евангелии от Матфея есть следующие слова: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них». Я всегда любила этот стих, но здесь, на краю Земли, где природа сохранила почти первозданный вид, он звучал особенно пронзительно.

Будучи верующей, я не могла не размышлять о безграничной силе природы, о ее гармонии, о том, что они значат для человека и для Бога. Всякий раз, глядя на сверкающие на солнце дрейфующие льдины, на то, как оживают трава и мох во время краткой оттепели, на пингвинов, почти утративших свой детский пух, я все острее ощущала свое место в этом мире, я была лишь малой частицей мироздания. Вне зависимости от религиозных взглядов, Антарктида смиряла меня, вводила в рамки природного порядка и постоянно напоминала о возвышенном. Здесь я переживала тот самый опыт божественного присутствия, который называется нуминозным, – странную смесь всепоглощающего благоговения, религиозного трепета и пугающего восторга.

Готовясь к поездке, я боялась столкнуться со смертью. Дикая природа неразрывно связана с циклом «есть или быть съеденным», и меня тревожила мысль о том, как я отреагирую, увидев поморников, уносящих птенцов пингвинов. Но я прибыла в разгар антарктического лета, когда пингвинята уже достаточно подросли, чтобы давать отпор хищникам, и, как ни странно, я ни разу не увидела ничего подобного.

Вместо этого следы смерти то и дело представали передо мной в каком-то обыденном виде. Чаще всего это были китовые кости, – возможно, некоторые животные погибли естественной смертью, но большинство костей явно осталось со времен китобойного промысла. Они служили своеобразными указателями, отмечавшими вход в деревни пингвинов, тюленей и, по непонятной причине, дорогу к вертолетной площадке. Порой кости были разбросаны так естественно, что становились частью пейзажа. Каждый раз, встречая эти следы смерти, я сохраняла невозмутимость – не равнодушную, но и не эмоциональную – и делала фотографии.

После завершения антарктического богослужения, где молитвы сменялись чтениями и проповедью, Камилла попросила меня прочитать отрывок из молитвенного дневника. Это был трогательный знак внимания с ее стороны. Я раскрыла страницу и прочла слова из Евангелия от Иоанна: «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам».

Одновременно с нами в лаборатории находился Вонпаго и молча продолжал заниматься своими делами. Хотя мы, должно быть, мешали его работе, он, как всегда, отнесся к этому с пониманием и добродушно махнул рукой: «Ничего страшного». Я спросила его о воздушных шарах, которые международная команда запускала каждый день.

– Хотите, вместе сходим посмотреть? – неожиданно предложил он.

– А можно? Я бы с удовольствием, – обрадовалась я.

До этого момента я не могла определиться со своей ролью здесь. Я приехала как журналистка, но после визита предыдущей съемочной группы исследователи смотрели на меня с опаской – будто я вот-вот начну ходить за ними по пятам с разными вопросами. Поэтому, за исключением официальных интервью, согласованных «наверху», я вела себя как обычный член команды по изучению экосистем.

Такая моя пассивность оказалась преимуществом. Я по-прежнему была посторонней, но уже не требовала особого отношения – и вроде как стала своей, хотя бы наполовину. Л. Б., младший научный сотрудник двадцати пяти лет (он и Е. были самыми молодыми на станции), однажды даже пригласил меня в спортзал:

– Приходите вечером, у нас там многие тренируются – будет весело.

Я замялась:

– А если я помешаю? Вдруг это вызовет неловкость? – Даже в Антарктиде я не могла избавиться от этой привычки: я хотела сблизиться с людьми, но не знала, насколько это уместно.

Тогда Л. Б., удивительно похожий на актера Ким Сухёна, округлил глаза:

– Что вы! Все будут только рады! – и произнес фразу, которую я запомнила навсегда: – Ну а если даже они и не обрадуются – что с того? Тоже опыт.

Возможно, благодаря этим словам я стала чуть смелее в общении с людьми, которые давно вызывали у меня интерес. В их числе были исследователи K° и Ян, специалисты по экологии прибрежных зон, нырявшие в ледяные воды Антарктики, и Ан, увлеченный изучением бокоплавов, этих необычных живых существ. Я стала искать возможности присоединиться к ним в их работе.

Но перемены происходили не только со мной. У доктора М., прежде усталого, как шпинат в том его эксперименте по изучению стрессовых реакций у растений, постепенно изменился взгляд. В какой-то момент он стал необычайно активно проводить наблюдения и эксперименты. Я решила, что главным катализатором этих перемен был мистер Хон. Хотя М. называл себя интровертом, оказалось, что он умеет ясно выражать свои мысли и искренне улыбаться. Его сияющие глаза и открытое выражение лица делали даже самые резкие слова безобидными, но в спорах он никогда не сдавался. А мистер Хон, любивший интеллектуальные дискуссии, стал ему отличным напарником.

Той ночью, возвращаясь в комнату, я случайно встретила Ана и осторожно спросила, можно ли мне присоединиться к сбору бокоплавов. Реакция – восторженное «Вы правда этого хотите?!» – была неожиданно эмоциональной для этого обычно сдержанного человека. Позже я узнала причину: для выхода в море нужна была команда из по меньшей мере двух человек, а место сбора этих ракообразных находилось далеко от станции. Но в тот момент я не подозревала о предстоящих трудностях и спокойно уснула, полная предвкушения будущей встречи с «членистоногими из класса ракообразных, отряд бокоплавы».