На следующее утро мы, согласно плану, быстро собрали вещи. В дополнение к ланч-боксам, которые приготовил повар, мы запаслись стаканчиками с лапшой быстрого приготовления, а горячую воду налили из кулера, вскипятили ее еще раз в электрочайнике и залили в термосы. Семь пакетов с лапшой, растворимым кофе, изотоническими напитками и снеками были готовы – настал момент, когда и мои шоколадные батончики, купленные в корейском дьюти-фри, наконец-то пригодились.

К восьми тридцати, полностью экипированные, в спасательных жилетах, мы собрались у причала. Тяжелое оборудование погрузили на «зодиак» с помощью крана, но по прибытии в тюленью деревню нам все равно придется нести его самим. День выдался пасмурным, а волны – высокими. Я уперлась в борт ногами, но все равно меня подбрасывало, будто на аттракционе, – тело с глухим звуком билось о резиновые борта.

Может, мы и китов увидим? На это надеялись все участники команды, но киты так и не появились. Через двадцать минут мы благополучно добрались до места.

На берегу мы сняли спасательные жилеты и, чтобы их не унесло волнами, положили повыше и придавили камнями. Затем сделали фото на память. В тот момент у нас еще были силы – ведь никто не знал, как долго нам предстоит идти с рюкзаками весом в десятки килограммов. Лишь доктор Л., предвидя все трудности, напряженно оценивал обстановку.

Первой целью стало убежище в тюленьей деревне. Я с нетерпением ждала, когда же увижу его своими глазами: во время инструктажа нам говорили, что, если отстанешь от группы, нужно ждать помощи именно там, где хранится запас еды и воды.

Дорога заняла минут двадцать, но оказалась сложнее, чем ожидалось. Нам даже встретился резвый ручей из талых вод – сложно было поверить, что где-то растаяло столько льда, таким сильным был поток.

Помимо команды дистанционного зондирования с дронами нас сопровождали и другие участники экспедиции, но съемочное оборудование было совершенно неподъемным. Как ни странно, самым тяжелым был не сам дрон, а защитный кейс для него.

– Слушайте… А нельзя было взять только дрон, без кейса? – спросила я, едва удерживая груз, слишком тяжелый для меня, хоть и небольшой по размеру.

– Все дело в стоимости оборудования… Таким оборудованием не следует рисковать, – ответил И. Я переспросила, сколько именно стоит дрон, и, услышав цифру, закрыла рот и больше уже не задавала вопросов.

Наконец мы добрались до убежища. Оно напоминало домик-гриб из деревни смурфиков – крошечное, милое и уютное. Постройка выглядела основательной: чтобы ее не унесло ветром, она была надежно закреплена веревочными растяжками, а внутри стены и потолок утеплили пенопластовыми панелями, похожими на яичные лотки.

В убежище было все необходимое для выживания: стол, стулья, одеяла, шоколадные батончики (!), чокопаи, аптечка, питьевая вода, туалетная бумага, газовая горелка, баллоны с газом, лопата, складные койки… Все эти вещи тоже кто-то принес, они проделали тот же путь, что и мы.

Осмотрев убежище, мы вышли наружу, и оказалось, что тюленья деревня полностью оправдывает свое название – повсюду лежали тюлени и глядели на нас. Они сбились в кучу, будто им нравился тесный контакт, но, к моему удивлению, они принадлежали к разным видам.

– Это – морские слоны, а вот те белые – тюлени Уэдделла, – объяснил доктор Л.

Морские слоны – наверное, их размеры сказывались на характере – беззаботно зевали, проявляя полное равнодушие, а тюлени Уэдделла смотрели на нас настороженно, словно обеспокоенные чем-то старики. Возможно, такое впечатление возникало из-за серебристых волосков вокруг бровей и подбородка.

Снова взвалив на себя груз, мы двинулись вперед, минуя пингвинов и тюленей, которые казались на удивление безмятежными. Вскоре разговоры прекратились – слышалось только наше тяжелое, прерывистое дыхание. Наконец впереди показался невысокий горный хребет. Собрав последние силы, мы преодолели его, и перед нами открылся прекрасный вид: заснеженный склон, тихое озеро и целый лес золотистого мха.

Пока мы ждали, когда команда дистанционного зондирования настроит дрон, доктор Л. воспользовался короткой паузой и отвел нас к холму, покрытому мхами, чтобы показать тончайшие, как иголки, споры. Он предложил каждому выбрать участок и подсчитать, сколько спор удастся найти. Так, незаметно для нас самих, мы уже начали исследование.

Профессор Хон, «отец антарктической ботаники», говорил, что среди антарктических растений есть те, которые можно увидеть стоя, те, к которым нужно наклониться, и те, перед которыми приходится опуститься на колени. Распластавшись на ковре из мохообразных, чья объемная структура напоминала стереограмму, я принялась искать нитевидные споры.

Сначала мы с M. ворчали, мол, не видно ничего, но вскоре уже восклицали: «Вот же они!» – и между нами даже завязалось негласное соревнование. В итоге победил, конечно, M.

– Здесь даже грязь есть, – заметила я.

– Это не грязь, а торфяной слой, образованный мохообразными в процессе многократных циклов роста и покоя, – поправили меня.

Эти мхи используют свои отмершие части как питательную среду для новых побегов, которые, в свою очередь, становятся основой для следующих поколений. Создавая эту элементарную экосистему, мохообразные – самые распространенные и неприметные обитатели Антарктиды – одновременно заслуживают того, чтобы перед ними преклонили колени. Ведь без них сам этот мир не мог бы существовать.

Когда мы ждали, пока дрон поднимется в воздух, погода начала портиться, и вскоре повалил снег. Воздух стал ощутимо холоднее, а снежинки падали на поверхность тихого озера, которое появляется здесь лишь на время летом. В тот самый момент ледяной антарктический воздух стал превращаться в различимые невооруженным глазом кристаллы. Съемки оказались под угрозой. Было созвано экстренное совещание, решили переждать непогоду в убежище и перекусить. Нам пришлось снова преодолевать уже пройденный путь, а команда дистанционного зондирования осталась на месте.

С тяжелым сердцем мы добрались до убежища и разложили ланч-боксы. На обед у нас было мясо пулькоги, приготовленное нашим шеф-поваром, и чашки с лапшой, чтобы согреться. Я наконец-то раздала всем свои шоколадные батончики, снова повторив, что купила их в корейском дьюти-фри, – не знаю почему, но это казалось мне очень важным. Один из коллег одобрительно заметил: «О, это из Кореи? Так вот почему так вкусно!» Батончиков хватило не всем, мне и самой не досталось, но я была рада, что мой вклад был оценен.

Быстро расправившись с едой, мы поспешили обратно. Там парень, которого я называла «симпатичным учителем по соседству», с довольной улыбкой вел беседу с тюленем. Тот, опершись на ласты, поднял голову и с любопытством смотрел, будто спрашивал: «А что это тут у вас?»

– Этот еще детеныш, – пояснил Учитель. – Совсем малыш.

Действительно, у морды тюленя были мягкие черты, и он совершенно не боялся людей, и все же его массивное тело вызывало у меня некоторые опасения. Учитель продолжал разговаривать с ним, расспрашивая, как ему живется в Антарктиде и почему он издает такие жалобные звуки. Учитель походил на друида, тонко чувствующего природу.

Вопреки нашим надеждам, снегопад усиливался. Тюлений поселок, обычно окрашенный в оттенки серого, теперь искрился снежинками. Я волновалась, что съемки сорвутся, но остальные, казалось, сохраняли спокойствие. Все понимали: в Антарктиде с погодой не спорят. Тогда Учитель позвал меня, чтобы показать вид на поселок, раскинувшийся у подножия скалы.

На берегу тюлени наслаждались спокойным днем, устроившись на красной ковровой дорожке из выброшенных водорослей – морской капусты и ламинарии – и лопнувших морских ананасов. Они дремали, прижавшись друг к другу, как щенята, чтобы сохранить тепло. Группы насчитывали от двух до восьми особей, а окрас у них различался: одни были белыми как снег, другие – пятнистыми, у третьих черная спина контрастировала с желтоватым брюхом. Все разные, как и мы, люди.

Я дрожала от холода, но на душе было тепло и спокойно. В то же время появилась легкая грусть – странное чувство потери, которое возникает при столкновении с чистой, незамутненной красотой природы, нетронутой человеческим эго. Чем больше я влюблялась в Антарктиду, тем острее ощущала, насколько моя обычная жизнь далека от этого мира. По крайней мере, сейчас Антарктида представлялась мне самым гармоничным местом на Земле – где люди могут оставаться людьми, а тюлени – тюленями.

Съемки, казалось, были невозможны, но Л., М. и команда дистанционного зондирования на всякий случай остались ждать, а остальные вернулись в убежище. Пока мы согревались чаем, один из участников вдруг спросил: «Расскажите, а почему умерла Ёми?» Оказалось, узнав о том, что на станцию приедет писательница, он нашел меня в Интернете и прочитал мою дебютную книгу.

Ёми – персонаж из моей первой опубликованной повести, изданной пятнадцать лет назад, – решает уйти из жизни. Мне было тридцать лет, когда я писала это произведение, и то время казалось мне бесконечно тянущимся, мучительным периодом от двадцати до тридцати, в который совсем не хотелось возвращаться.

Тогда мне катастрофически не хватало мотивации жить. Я поступила в университет, куда конкурс был восемьдесят человек на место, окончила его, устроилась на работу и откладывала больше половины зарплаты, но при этом постоянно сражалась с тяжелейшей депрессией. Я переживала эмоциональный кризис, который сейчас можно было бы, наверное, диагностировать как диссоциативное расстройство: помню, как однажды рыдала на станции метро – не могла заставить себя сделать даже шаг в сторону офиса.

– Период между двадцатью и тридцатью – время непростое для всех, – сказала я. – Да и статистика по самоубийствам в последнее время неутешительная. Думаю, я писала тот рассказ, вспоминая себя в те мрачные годы.

– Полная чушь, – неожиданно резко возразил один из сидевших в убежище. Я растерялась. – СМИ раздувают шумиху, вот и кажется, будто сейчас все хуже, чем раньше. Разве нынешние времена такие уж трудные?

Каждый видит мир через призму своего опыта. Возможно, мое видение мира – полного боли, гнева и сомнений в смысле существования – действительно лишь меньшая часть картины. Мир нельзя измерить статистикой; каждый просто делает то, что считает важным.

Я хорошо знаю, что такое слезы, поэтому невольно прислушиваюсь к тем, кто плачет. А этот человек, продолжавший утверждать, что никогда не думал о смерти, разве что с похмелья, тоже играет свою роль в этом мире.

– Вот чудак, – сказал кто-то, когда он встал и вышел из убежища.

– Думаю, его просто огорчает нынешнее поколение, – ответила я.

Мне не показалось, что тот человек злился на меня, иначе я бы тоже расстроилась. Скорее, ему просто тяжело принять очевидные факты. По опыту знаю: такая реакция обычно рождается из желания защитить себя.

К сожалению, наша вылазка завершилась неудачей – съемки оказались невозможны. Снова взвалив на себя тяжелый груз, мы прошли мимо холмов, водных потоков, тюленей и пингвинов.

Тюлени, которых мы встречали по пути, безучастно наблюдали за нами. Некоторые осторожно отползали, другие же поднимались и смотрели на нас с вызовом. Как нам объяснили, все тюлени, оставшиеся в поселке, были самками.

Добравшись до берега, мы не без труда облачились в спасательные костюмы и буквально повалились на песок от усталости. Костюмы, блокирующие холодный воздух, мгновенно превратились в подобие спальных мешков.

– Такое непременно нужно запечатлеть, – сказала я, наводя на спутников камеру.

Но совершенно измотанные М. и Л. даже не пошевелились.