Через некоторое время стали проявляться физические последствия (так сказать, побочные эффекты) жизни в Антарктиде. Это была сухость кожи. Зуд становился невыносимым, расчесы превращались в глубокие раны, не спасали ни мази, ни увлажняющие средства. После долгих раздумий я выбрала радикальный метод – просто стала реже мыться.

Вектор, завершая свой рабочий день, занимался спортом, принимал душ и появлялся в зоне отдыха с блестящими от влаги волосами. Я же ограничивалась умыванием и легким ополаскиванием ног – этого хватало для поддержания минимальной гигиены.

Еще одним источником дискомфорта стал холод в жилом помещении. Моя комната с видом на океан и ледяные скалы полуострова Вебер, казалось бы, могла считаться люксом уровня пятизвездочного отеля. Но именно этот «премиальный» вид и делал ее ледяной. Даже самая лучшая теплоизоляция на окнах не могла противостоять ледяному дыханию Южного океана, когда наступала ночь.

Люди в комнате напротив совсем не мерзли по ночам, и, по словам М., он даже спал в футболке. А я засыпала, кутаясь во флисовую толстовку, и однажды ночью, когда я вернулась из туалета, от леденящего холода меня пробрала такая дрожь, что началась икота.

И все же, вопреки моим опасениям, я чувствовала себя здоровой. Как бы ни уставала накануне, утром просыпалась отдохнувшей, а в теле ощущалась легкость, возможно из-за долгих прогулок.

В среду утром, освеженная сном, я зашла в холл исследовательского корпуса – и остолбенела. На доске для заметок висела язвительная надпись: «Вы это специально?» Все дело было в том, что, даже несмотря на предписание отделять ПВХ от других видов пластика и надписей «ПВХ запрещен! No Vinyl!!!», кто-то продолжал нарушать правила. Увидев это, все перешептывались, но и только.

– Может, это кто-то из иностранных коллег что-то перепутал? – тихонько предположила я.

Камилла с сомнением в голосе протянула:

– Ну-у, не знаю…

Надписи ведь дублировались на английский. Каждый раз, проходя мимо доски, я невольно ловила себя на мысли, что кто-то среди нас так и кипит от негодования. Как в любом месте, где есть люди, в Антарктиде вы сталкивались не только с добротой и дружескими чувствами, но и с напряжением и дискомфортом.

Когда доктор Л., заваленный работой, пробормотал: «Дел невпроворот, еще и вас нужно сориентировать…», я неожиданно для себя строго ответила:

– Я постараюсь сориентироваться сама. Не беспокойтесь.

– Вы прекрасно справляетесь. Я не сомневаюсь, что вы вполне в состоянии действовать самостоятельно.

Напряжение, которое я ощутила мгновение назад, спало после его примирительных слов, и мы вернулись к работе.

* * *

Следующий день, седьмое февраля, стал для нашей команды днем икс. Мы отправлялись проводить наблюдения в район KGL1, который находился неподалеку от тюленьей деревни. Предстояло изучить распределение антарктических растений, их способность к фотосинтезу и общее состояние с помощью гиперспектрального сенсора, установленного на дроне. Поскольку нас ожидал целый день вне станции – мы даже взяли с собой обед, – я испытывала одновременно и предвкушение, и тревогу. Беспокоило меня одно – туалет. Я твердо решила не пить в тот день ни кофе, ни даже воды. Конечно, сходить в туалет на природе – дело нехитрое, но я предпочла бы по возможности избежать этого сомнительного опыта.

Утром я помогала устанавливать MINI-PAM[20] возле лаборатории космической экологии. Это устройство в течение следующих четырех недель каждые пятнадцать минут будет измерять уровень фотосинтеза мхов. Все собрались, взяв с собой рюкзаки. Мне стало неловко оттого, что я иду налегке, и я попросила у доктора Л. молоток. «Как скажете» – был его спокойный ответ, и в руках у меня оказался увесистый инструмент. Он был тяжелее, чем я ожидала, но я сама напросилась, тем более остальные явно были нагружены больше.

M. до сих пор не посетил деревню пингвинов, хотя прошла уже неделя с его приезда.

– Милые там пингвины, да? – с горечью спрашивал он у остальных. Еще бы, мы в Антарктиде, а он еще ни разу их не видел.

Рассказывали, что однажды на станцию инкогнито приехал один известный человек. Его статус был настолько высоким, что даже в особых условиях Антарктиды правила безопасности и протокол оставались неизменными. Проблема заключалась в том, что на посещение Антарктиды было выделено лишь несколько часов.

Прибыв на остров Кинг-Джордж, он провел на станции несколько срочных мероприятий и сразу же отправился в деревню пингвинов. Хотя он и являлся особо важной персоной, ему пришлось целый час идти по берегу, покрытому галькой, на своих двоих, других вариантов здесь не было. Сопровождаемый охраной и движимый страстным желанием увидеть пингвинов, он, заметив табличку «ASPA 171» и несколько милых птиц, сделал фото перед входом… Но повернул обратно, так и не ступив на территорию деревни.

Спустя несколько дней на станцию прибыл еще один высокопоставленный иностранец, который сразу же с нетерпением спросил: «А где тут пингвины?»

Ученый, рассказавший эту историю, демонстративно схватился за голову в показном отчаянии и воскликнул: «Да что такого особенного в этих пингвинах?!» Мы рассмеялись и в шутку предложили разводить пингвинов прямо на станции. Не то чтобы у нас, конечно, была такая возможность или право поступать подобным образом.

Добравшись до места наблюдений, мы установили оборудование, вбивая молотком в землю изогнутые металлические колышки под порывами ледяного ветра, от которого, казалось, вот-вот отвалятся уши. Теперь моя работа уже не сводилась к одним только физическим упражнениям, я также фиксировала значения на экране MINI-PAM. Я называла цифры, а Л. и М. решали, к каким растениям прикрепить датчики.

Спустя несколько часов работы мы отправились обратно с покрасневшими от холода лицами, а у берега тем временем уже скопились белые льдины.

– Давайте сфотографируемся! – предложила я, выстраивая всех в ряд.

– Я не люблю фотографироваться, – ответил M. Возможно, это была просто усталость, но на его лице читалась легкая грусть.

– Ну же, давайте сфотографируемся! У меня и так уже все знакомые спрашивают, почему на фото совсем нет пингвинов!

В тот момент я почувствовала себя тетушкой на семейном сборище, которая бодро хлопает родственников по спине перед общим фото, и буквально оттеснила M. к кромке льдин. Но на снимке даже он выдал широкую улыбку.

Вернувшись, мы немного отдохнули и собрались ужинать, как вдруг вбежал начальник метеослужбы, указывая на окно.

– Что это такое?! – удивилась я.

Над станцией плыло гигантское облако невиданной формы. Все ринулись фотографировать.

– Это лентикулярное облако! Крайне редкое явление, но в Антарктиде иногда встречается!

Мы столпились у окна, разглядывая этот монументальный «космический корабль» (или гигантское мороженое?) в небе. Возбужденно галдели, точно школьники на экскурсии.

Вечером вчерашний семинар был возобновлен. Ирене из международной команды нужно было чуть больше времени на подготовку, поэтому она перенесла свое выступление на сегодня и сделала для нас подробную презентацию о своих исследованиях на станции «Седжон». Ее цель – изучить процессы в так называемых атмосферных реках – воздушных потоках, протянувшихся от субтропиков до Антарктиды. От одного этого словосочетания у меня глаза округлились от восторга.

Атмосферные реки формируются преимущественно в умеренных широтах и представляют собой узкие и длинные воздушные потоки. Несмотря на длину в тысячи километров, шириной они всего несколько сотен километров. Эти реки переносят огромное количество влаги и тепла, оправдывая свое название, и играют ключевую роль в климатической системе Земли. В последнее время, по мере усугубления проблем, связанных с изменением климата из-за глобального потепления, многие ученые стали уделять повышенное внимание этому явлению.

Основным инструментом таких исследований являются радиозонды – большие метеорологические зонды, которые запускаются ежедневно для мониторинга состояния атмосферы. Хотя атмосферные реки служат важным элементом круговорота воды на планете, они также опасны для Антарктиды, потому что могут создать экстремально теплые погодные условия, которые ослабят шельфовые ледники. Подобно разгневанным богиням, эти воздушные потоки способны яростно стирать все на своем пути.

Только тогда я наконец поняла, зачем международная команда, несмотря на дождь и снег, каждое утро упорно отправляется в лабораторию наблюдения за высокими слоями атмосферы. Почему они, промокшие, задубевшие, с красными от холода щеками и носами, врываясь внутрь, охают и бормочут ругательства, хотя вроде как уходили работать в лабораторию, расположенную в закрытом помещении.

Другой иностранный ученый, участвовавший в семинаре, Клаудиу, как истинный «любитель корейского», подготовил слайды с параллельным переводом на хангыль. Я вспомнила, как во время вчерашнего ужина он принес блокнот и брал у всех автографы, разумеется попросив писать исключительно по-корейски. Мне тогда тоже пришлось оставить пару строк, и, поддавшись игривому настроению, после автографа я написала следующее: «Не забывайте добавлять в жизнь немного гелия!» – намекая на то, что от гелия, с которым ему приходится немало работать, смешно изменяется голос, если этот газ вдохнуть.

Мистер Облако, оправдывая свое имя, подходил к изучению атмосферы с особой тщательностью. Он измерял «переохлажденные капли» в составе облаков с помощью сенсоров, установленных на радиозондах. Оказалось, что эти капли остаются жидкими при отрицательных температурах из-за недостатка ледяных ядер (ice nuclei). Однако при –40 °C и ниже лед образуется и без них. Я никогда раньше не задумывалась о том, что облака могут замерзать!

Под конец семинара с докладом выступил Вектор. Он занимался поиском перспективных научных проектов для коммерциализации, помогал ученым запускать стартапы и находить инвесторов. Оказалось, многие институты активно поощряют предпринимательство на основе исследований. Вектор выразил надежду, что исследователи Арктики и Антарктики также проявят интерес к более широкому применению результатов своих работ.

Анализ данных продемонстрировал довольно низкий уровень стартапов в этой сфере по сравнению с другими областями, но мне это показалось даже чем-то обнадеживающим. Ведь есть миры, где важна каждая снежинка, каждый спорангий мха, каждая молекула CO₂, собранная в камере. Хотя это не означает, конечно, что я категорически не согласна с Вектором, – в конце концов, речь идет о рабочих местах и трудоустройстве.