Во вторник утром я зашла в пустующую «мокрую» лабораторию естественных наук и начала осматривать оборудование. Кралась, как шпион, выискивающий информацию. Мне все же неловко было вторгаться в чужое рабочее пространство. Казалось, каждый прибор, который ученые используют в повседневной работе, несет в себе тайное знание. Одни только тщательно вымытые и перевернутые вверх дном конические колбы могли подарить вдохновение на десятки страниц текста (по крайней мере, мне).

Я рассматривала мох-серповик и кукушкин лен, которые мы вчера собирали вместе с командой, – теперь они были зафиксированы в специальных сенсорах. А когда обернулась, то заметила пластиковые контейнеры, заполненные чем-то, чего я раньше не видела. До сих пор я встречала лишь пингвинов, поморников и лишайники, и эти жители Антарктиды для меня были в новинку.

– Что это? Можно сфотографировать? – спросила я у доктора Камиллы, которая вошла в комнату как раз в этот момент. Она дольше всех засиживалась в лаборатории и раньше всех уходила работать наружу. Хрупкая на вид – казалось, ее можно поднять одной рукой, – но всегда с блеском в глазах, который отражал неустанную работу мысли. Она заботилась о других, была чуткой, а ее лицо… Возможно, это странное сравнение, но оно ассоциировалось у меня со словом, которое обозначало ее специализацию, – «атмосфера».

Когда она возвращалась после долгих часов работы в поле, люди спрашивали: «Ну как там ваши грядки, все ли с ними хорошо?» Сначала я думала, что это настоящие грядки для растений. Но оказалось, грядками называли место рядом с лабораторией наблюдений за верхними слоями атмосферы, где она следила за изменениями выбросов CO₂ из почвы в атмосферу. Один поморник каждый день навещал ее во время работы, словно зритель (или проверяющий?). Если птица не появлялась, Камилла начинала волноваться.

– А, это стол команды биологов! О, а вот и один из них…

Я подошла к Ану, проходившему по коридору, и спросила, можно ли сфотографировать его рабочий стол. Он смущенно ответил: «Там просто образцы, которые я собрал в море… Можно, конечно». Судя по тому, что это был наш первый разговор за неделю, он, как и я, был весьма застенчив.

«Когда еще представится возможность изучить стол исследователя?» – подумала я и поспешила сделать заметки, описав все детали. Потом спустилась в столовую, с аппетитом съела чапчхе и смотрела матч Кубка Азии. Игра шла не очень, а в решающие моменты экран зависал, словно реагируя на наше напряжение.

– А был бы сейчас две тысячи второй год[19], в новостях бы написали: «Даже за десятки тысяч ли от родины, в Антарктиде, корейцы поддерживают свою национальную сборную!» – вздохнул с сожалением один из зимовщиков, и те, кто помнил те времена, рассмеялись его реплике.

«Знаете ли вы, что мы здесь болеем за вас?» – так и хотелось помахать руками, посылая сигнал в Корею. Чтобы они услышали, что болели за них до самого конца!

* * *

Во второй половине дня наконец состоялся семинар, которого с ужасом ждали мы все. Этот семинар организовали по настоянию старших научных сотрудников, и посвящен он был, по сути, одному вопросу: «Почему я приехал в Антарктиду?»

В комнате отдыха на втором этаже исследовательского корпуса стулья расставили по кругу, а столы ломились от закусок и напитков. Многие без какого-либо стеснения расположились прямо на полу. Я, чьей основной задачей было слушать, устроилась в первом ряду и, несмотря на то что это могло смущать выступающих, активно фотографировала на планшет.

Ученые, как выяснилось, действительно хорошо разбирались только в том, что не выходило за пределы их специализации, но стоило им задуматься над вопросом, почему они здесь, как они погрузились в него с головой – и характер обсуждений стал весьма серьезным.

Первый докладчик, глава метеорологической службы, нас удивил. Он рассказал, что при составлении прогнозов метеорологи нередко задумываются о том, как их слова повлияют на местную экономику. Например, если в разгар курортного сезона возможен небольшой дождь – как сформулировать прогноз так, чтобы люди не отменили отпуск из-за прогноза? Одно их слово может изменить планы тысяч людей.

На станции метеорологи обладали той же властью. От метеопрогнозов зависел наш распорядок дня, а главное – безопасность. Наш метеоролог – было что-то загадочное в его облике: энтузиазм в глазах и борода – проводил наблюдения четыре раза в день, утром и вечером рассылая информацию по локальной сети станции. В перерывах он следил за айсбергами, дрейфующими льдами и облаками в бинокль, предугадывая изменения погоды. Когда он упомянул, что работа метеоролога связана с большим количеством ночных смен и высоким риском внезапной смерти, в комнате повисла тишина.

– Мы знаем, над нами часто шутят, мол, точность прогноза метеорологов составляет пятьдесят процентов, прогноз или сбудется, или нет. Поэтому в Антарктике стараемся вдвойне. Здесь ясный день вдвое ценнее, – сказал он.

Прогноз погоды – это практически эзотерика. В древности этим занимались шаманы или даосские монахи. Даже с суперкомпьютерами никто в мире не может точно предсказать погоду дальше, чем на ближайшие три дня.

«Стоит перестать винить метеорологов за неверные прогнозы», – подумала я.

Затем выступал доктор Ан, которого я встретила в лаборатории ранее. Его доклад сразу привлек внимание броским названием: «Это не креветка, это бокоплав!». Бокоплавы (Gammarus) – членистоногие из отряда разноногих раков, их около 10 000 видов, включая антарктические. Они прикрепляются к жабрам рыб, чтобы обеспечить себе пропитание, также питаются останками мертвых морских животных и образуют симбиоз с водорослями. Хотя это самые многочисленные обитатели морского дна, они до сих пор мало изучены: среда обитания и образ жизни известны лишь для немногих видов, а генетические данные почти отсутствуют. По сути, они – «единороги» донной экосистемы.

– Когда я собираю бокоплавов, то делаю зарисовки, тщательно изучая их форму. Мне так нравилось их рисовать, что я начал их исследовать. Даже внешне идентичные особи могут принадлежать к разным видам – на глубине двадцати пяти метров я обнаружил новый вид, – рассказывал Ан.

Слушая его, я задумалась: каково это – первым найти неизвестный науке вид? Это ведь, наверное, похоже на акт творения. Изучение бокоплавов стало актуальной задачей, ведь из-за климатических изменений они оказались под угрозой исчезновения.

– Если мы не успеем их изучить, они исчезнут, будто бы их никогда и не было, – с грустью заметил Ан.

Я решила, что, пока я в Антарктиде, надо хотя бы прикоснуться к миру бокоплавов, познакомившись с работами Ана.

Изначально планировали провести однодневный семинар, но разгорелись такие яростные дискуссии, что оставшиеся доклады перенесли на следующий день, а затем все отправились в зал «Седжон»: вечером устраивали корпоративный ужин.

На станции «Седжон» корпоративы с алкоголем разрешены только по вторникам и четвергам, и, честно говоря, многие их ждали с нетерпением. На первом мероприятии я, застеснявшись, заявила, что не пью, но сейчас меня внезапно потянуло на спиртное. Может, потому, что шеф приготовил невероятно вкусную лапшу с улитками.

Потребление алкоголя на станции было строго ограничено: фиксировались дни, время и количество – все по правилам. Начальник склада, хранитель ключей, не шел на компромиссы.

Пока мы пили пиво, кто-то достал привезенный в подарок элитный виски – и, как все спиртное здесь, его разлили поровну.

– Это очень известный сорт виски. Вы просто обязаны попробовать! – серьезно заявил доктор Л. Я обычно не пью ничего крепче пива, но тут один глоток – и я погрузилась в негу, будто оказавшись внутри векового дубового бочонка. Я была искренне благодарна Л. за этот опыт.

Разгоряченная алкоголем, я подошла к столику международной исследовательской команды. Эта команда, состоявшая из трех ученых, каждое утро запускала большой шар для атмосферных наблюдений. Когда я подсела к ним за столик, Клаудиу – мужчина с добродушным лицом, как у комика Сэма Хэммингтона, – спросил, как меня зовут.

– Ким Гымхи, – ответила я.

– А, так ты квадрат?

Квадрат? Неужели это значит, что у меня угловатая форма лица? Я невольно занервничала и спросила, что он имеет в виду. Тогда Клаудиу достал блокнот и под своим именем Claudio написал по-корейски «курым» (구름 – облако), обведя кружком слог «ры» (르). Как выяснилось, Клаудиу только начал изучать корейский язык и просто уточнял, содержит ли мое имя согласную «м» (ㅁ). Я подтвердила, что мое имя пишется через «м», и мысленно восхитилась, узнав его имя. Ученый, специалист по атмосфере по имени Облако – это все равно что писатель, которого зовут Роман или Гений. Как же его родители смогли предугадать судьбу сына и дать ему такое прекрасное имя?

– Я видела игрушечного пингвина на твоем столе, – сказала я, добавив, что он очень милый.

– А, это мой друг. Он сопровождает меня во всех путешествиях. А мне говорили, что ты очень-очень известная писательница.

– Нет, вовсе нет, – возразила я, даже замахав руками в знак протеста.

– Как Джоан Роулинг, только в Корее, нет?

В моих книгах не было ни Гарри Поттера, ни Дамблдора, но беседа с Мистером Облако у нас получилась совершенно волшебная, от нее было не оторваться, как невозможно оторвать взгляд от плывущих по ясному небу пушистых облаков. Мы проговорили до глубокой ночи.