В походе к столице Апалача я утешался мечтами. Я представлял себе торжественный вход – не такой пышный, как вход Тарика ибн-Зияда в Толедо, нет, совсем не такой, потому что знаки, которые попадались нам после высадки на берегу, были более скромными; но все равно впечатляющий, – победу для моего хозяина и шанс для меня. Мне не всегда удавалось полностью погрузиться в мир фантазий, и помню, как биение моего сердца ускорялось всякий раз, когда до меня долетали признаки чужого присутствия – внезапное хлопанье крыльев, треск древесной ветки или далекий зов какого-то животного. Но я пытался.

Часто в нашу сторону летели стрелы, пугая нас и вынуждая остановиться. Эти стрелы представляли собой замечательное зрелище: довольно длинные и такие острые, что могли пробить ствол сосны толщиной в ладонь. Солдаты бросались в кусты в поисках стрелков, но дебри неизменно смыкались за ними, скрывая их от наших глаз. Индейцы не препятствовали нам углубляться в их земли, поэтому вызывало тревогу осознание того, что за нами следят, а мы не знаем, кто именно и сколько их скрывается в зарослях.

Однажды утром разведчики губернатора – двое индейских пленников и испанский солдат с Кубы – сообщили, что видели большой город, больше, чем Портильо или Санта-Мария. Они были уверены, что это Апалач. Апалач! Весть разлетелась по всей колонне на устах солдат, поселенцев и рабов, мгновенно оживив честолюбивые мечты, как явные, так и тайные, которые мы питали с тех пор, как впервые услышали о золоте. Когда сеньор Нарваэс приказал нам остановиться на привал, отряд нетерпеливо зароптал.

– Зачем? – спрашивали люди. – Сейчас не время для привалов.

Но губернатор снова созвал всех своих советников. Викарий, нотариус, казначей и все капитаны собрались вокруг губернатора, повернувшись к нам спиной и закрыв его от наших любопытных взглядов. Хозяин приказал мне накормить и напоить Абехорро, поэтому на этот раз я не слышал, что говорили на совете. Помню, небо было великолепно-голубое, и легкий ветерок смягчал летний зной. Вокруг нас сладко пахло акацией, и этот аромат милосердно скрадывал запах солдат и лошадей. Вопреки обыкновению, я не слышал, чтобы кто-нибудь спорил по поводу нужных вещей, вроде ножа или куска веревки, или даже маленьких предметов роскоши, вроде широкополой шляпы. Думаю, всем просто не терпелось теперь попасть в город, и губернаторский совет казался ненужной задержкой.

Сеньор Дорантес вернулся через несколько мгновений в сопровождении, как обычно, сеньора Кастильо.

– Принеси мне попить, – сказал он.

Я принес флягу с водой – вино закончилось еще неделю назад, – и он сделал несколько осторожных глотков, поглядывая на группу офицеров в отдалении, которые все еще беседовали с губернатором. Рядом испуганно заржал Абехорро. Я погладил его по шее и оглянулся в поисках того, что могло его напугать, но увидел только дуб с поникшими от жары кожистыми листьями.

– Тише, Абехорро, – сказал я. – Тише.

Сеньор Дорантес прикусил нижнюю губу, опаленную солнцем, и слизнул выступившие капельки крови.

– Почему он? – спросил он. – Почему именно он? Какие у него есть умения и качества, которых нет у меня?

Я проследил за полным зависти взглядом хозяина – он уперся в сеньора Кабеса-де-Ваку. Положив шлем на сгиб руки, казначей другой рукой показывал на ящик с мушкетными пулями. Весь его вид говорил об откровенности: открытое лицо, спокойный голос, усердие, с которым он исполнял приказы губернатора. Именно эта откровенность делала его менее популярным среди солдат, хоть он никогда им не грубил.

– Я сражался вместе с королем против комунерос[20], – ткнул себя большим пальцем в грудь сеньор Дорантес.

– Он тоже, – спокойно ответил сеньор Кастильо.

– Вот я о том и говорю. Почему Обезьянья Башка, а не я? У меня больше опыта.

Абехорро заржал снова.

– Там ничего нет, – прошептал я ему, почесывая коню бок, но на всякий случай начал внимательно разглядывать деревья позади нас.

– А как насчет капитана Пантохи? – спросил сеньор Дорантес. – Каждый знает, что этому человеку можно доверить собственную жизнь. Или Пеньялосы? Или даже Теллеса? Почему именно он?

До сих пор сеньор Кастильо казался безразличным, но теперь в его голосе появилась нотка обиды.

– Друг мой, просто Кабеса-де-Вака согласен с губернатором.

– В чем?

– Что надо продолжать поход вглубь суши без связи с кораблями.

– Пантоха тоже с ним согласен. Но его не отправляют на задание.

Сеньор Кастильо запустил пятерню в каштановые волосы.

– Может быть, дело в том, что он – казначей.

– Тем больше причин оставить его в лагере. Это слишком опасно для человека вроде него. Он должен охранять королевскую долю, а не добывать ее.

Сеньор Кастильо не ответил. Он снял перчатки и медленно начал расстегивать пряжки на ботфортах. Новость о предстоящем набеге на Апалач уже разлетелась по лагерю, и солдаты стояли взволнованными группами, ожидая, кого из них выберут для этого задания. Когда сеньор Кабеса-де-Вака запросил десять всадников, вызвались, расталкивая друг друга локтями, двадцать пять человек. Для пехоты он отобрал сорок человек из тех, кто пришел вместе с ним на его корабле и кого он уже знал. Они выступили до второго завтрака.

* * *

Пока мой хозяин играл с другом в карты, я ушел в тень дерева, но мои мысли неизбежно обратились к Апалачу. Каким он будет? В Портильо и Санта-Марии стояли простые хижины, крытые листьями, но это – столица, и здесь дома должны быть больше и лучше. Обнесен ли город стенами, как, по слухам, столица Монтесумы, или укреплен скромнее, всего парой смотровых башен, дозорные с которых должны предупреждать о чужаках? Я с облегчением принял известие, что сеньор Дорантес не был назначен командовать походом на город: это означало, что мне не придется идти в очередное кровопролитное сражение без доспехов и оружия. Но в то же время я испытывал странное разочарование – его победа в битве наверняка вызвала бы большее расположение ко мне с его стороны.

Я настроился на долгое ожидание, но уже в середине дня в лагерь галопом влетел солдат, посланный сеньором Кабеса-де-Вакой, чтобы объявить о захвате города.

– Сопротивления не было, – сказал он.

Услышав это, отряд начал лихорадочно готовиться к вступлению в Апалач. Губернатор надел голубую перевязь, монахи отряхнули сутаны, солдаты похватали шпаги и мушкеты, поселенцы завязали свои узелки. Люди выстроились в плотную колонну. Все это было проделано без промедлений и жалоб.

Даже сейчас, много лет спустя, когда я пишу эти строки, мне трудно описать тревогу и волнение, которые я испытывал, когда мы начали последний переход к Апалачу. Хотя пройти предстояло всего полторы лиги, мне казалось, что маршировать нужно все двадцать. Песчаная тропа местами выходила на солнце, и песок жег мне ноги сквозь сандалии, но меня это не волновало. Мы прошли мимо небольшого озера, возле которого были повалены несколько сосен и стояли два открытых навеса, которые индейцы, наверное, использовали во время долгой охоты. Наконец я услышал звук рога, возвестивший о нашем входе в столицу.

Апалач.

В городе оказалось пятьдесят домов.

Я ожидал увидеть богатые здания, но это оказались простые жилища, сделанные из соломы и бурого тростника, со шкурами животных, прикрывавшими входы. Они стояли ровными рядами под пологом высоких деревьев, дававших убежище от солнца и укрытие от дождя. В каждом могло жить, наверное, с десяток людей, что делало его пригодным для одной семьи. В воздухе пахло теплыми тыквами, возможно, в супе или с тушеным мясом, но меня озадачило отсутствие кострищ. Как ее готовили?

Не было здесь и колодца, а это значило, что воду нужно брать из какого-то источника или реки поблизости и носить в дома или кадки для хранения. Повсюду виднелись предметы повседневного быта: ступки с пестиками для растирания кукурузы, корзины и кухонные горшки, простые ткацкие станки из дерева и жил, куклы и погремушки. На восточной стороне площади стояли палатки с кусками напиленного дерева разных размеров и столярными инструментами. А за домами раскинулись возделанные поля – огромные пространства желтого, оранжевого и зеленого цвета.

Подойдя к центру Апалача, мы увидели земляную насыпь в форме небольшой пирамиды с плоской вершиной. Вверх по склону к крытому листьями зданию, напоминавшему святилище, вела деревянная лестница. Святилище казалось величественнее, чем в обеих деревнях, через которые мы проходили. Помню, на пятой или шестой ступеньке лестницы, на уровне глаз, лежал браслет, и один из солдат взял его, чтобы рассмотреть.

За святилищем вооруженные солдаты из отряда сеньора Кабеса-де-Ваки охраняли группу из примерно восьми десятков жительниц Апалача, сгрудившихся вместе. Это были первые женщины, которых мы увидели со времени высадки во Флориде. Их оторвали от дневных занятий: одни несли корзины с кукурузой, у других были кисти с красной краской, а третьи держали на руках хнычущих детей. Я обратил внимание, что у всех женщин необыкновенно длинные волосы, заплетенные в косы или завязанные в большие пучки над ушами, а на подбородках единственная татуировка в форме круга. Те, что постарше, кутались в одеяла или раскрашенные оленьи шкуры, но молодые были не прикрыты и стояли с совершенно нагими грудями, руками и ногами. Мое сердце наполнилось внезапным и неистовым желанием, к которому я был не готов, и я поймал себя на том, что откровенно рассматриваю их наготу. Пришлось привлечь всю силу воли и опыт обучения, чтобы отвести взгляд. Позади меня солдаты начали отпускать грязные словечки, которых эти женщины не понимали, а капитаны не желали этому препятствовать.

Губернатор лишь мельком взглянул на стоявших женщин и спешился.

– Обыскать город, – распорядился он.

Капитаны, солдаты и большинство поселенцев рассыпались по всему городу, но сеньор Дорантес отправился прямиком к святилищу. Я последовал за ним к земляной насыпи, не в силах не глядеть на женщин, мимо которых мы проходили. В святилище были высокие стены и потолок, расчерченный балками. Здесь легко бы поместилось три сотни человек, поэтому ушло немало времени, чтобы обойти помещение по периметру. У восточной и западной стен возвышались короткие помосты, на которых стояли великолепные красные корзины, сплетенные из неизвестного мне волокна. У северной стены расположились деревянные и каменные идолы, украшенные перьями, клювами и клыками, придававшими им вид хищных птиц. Этих идолов я рассматривал очень внимательно. Всякий раз, когда я задерживался возле статуи или богато украшенного оружия, хозяин спрашивал: «Нашел что-нибудь, Эстебанико»?

Но мне не повезло. Я не нашел ни золотых, ни серебряных амулетов. Ни бронзы, ни меди, ни драгоценных камней.

Обыск Апалача продолжался до тех пор, пока солнце окончательно не скрылось за горизонтом. Со всех уголков города солдаты шли со своей добычей, но золота никто из них не нашел. Вместо этого они говорили об амбарах, полных кукурузы, бобов, тыкв, орехов и семян подсолнечника, – городских запасах на зиму, а еще о прекрасных тканых одеялах, земледельческих и кухонных инструментах и оружии. Где же золото, о котором говорили индейские пленники? Даже если его добывали далеко, здесь, в столице, должны были остаться хоть какие-то следы. По лицу и спине у меня струился пот. Москиты вились вокруг меня, и какое-то время я отчаянно отмахивался от них – казалось, их интересовал я один, – но потом сдался и обратил все внимание на губернатора.

Капитаны уже собрались вокруг него, и, судя по всему, докладывать о результатах поисков выпало сеньору Кабеса-де-Ваке, чему он был не слишком рад.

– Дон Панфило, – тихо произнес он, – мы не нашли золота.

Сеньор Нарваэс стоял, уперев кулаки в бедра. Он еще не снял доспехи и пристально смотрел на королевского казначея.

– Это невозможно, – сказал он.

– Солдаты все обыскали. Золота нет.

– Совсем нет золота?

– Нет. Даже меди нет.

– Но ведь это же тот самый город, о котором касик… Как там его звали?

– Дульчанчеллин.

– Да, он. Это же тот самый город, о котором он нам рассказывал.

– Да, это так.

Губернатор снял перчатки и посмотрел за спину сеньора Кабеса-де-Ваки на городские здания, темневшие вокруг нас.

– В Апалаче есть золото, – произнес он.

– Здесь нет золота, – повторил казначей.

Губернатор сунул палец под повязку на глазу и энергично почесал под ней.

– Индейцы заметили наше приближение, – сказал он. – Поэтому мужчин здесь и нет. Они ушли прятать золото.

По всей городской площади поселенцы зажигали вечерние факелы. Постепенно меркнущий свет дня сменялся желтым сиянием факелов. В лесу заухала сова.

– Сын мой, – заговорил викарий; его голос звучал ласково, словно он приглашал на исповедь или утешал тяжело раненного человека. – Сын мой, не думаю, что индейцы прячут золото. Если бы у них и в самом деле было золото, их жилища не были бы сделаны из соломы, а женщины и дети не ходили бы нагими.

Сеньор Нарваэс изумленно воззрился на него, словно викарий обратился к нему на иностранном языке. Нотариус принялся кусать ногти – эта нервная привычка только усилилась в последние несколько дней, судя по тому, что кончики пальцев были обкусаны почти до крови. Мой хозяин снял шлем и, не оборачиваясь, передал его мне.

– Здесь золота нет, – категорично произнес сеньор Кастильо.

– Конечно же здесь есть золото, – ответил губернатор. – Откуда еще у рыбаков мог оказаться тот камешек, что Дорантес нашел в Портильо? Или амулеты, которые вы же сами и нашли в Санта-Марии?

Я услышал в тоне губернатора обвиняющую нотку. Он говорил, или пытался говорить, как наивный человек, которого сбили с толку крупицы золота, найденные его офицерами. Сеньор Дорантес, должно быть, тоже обратил на это внимание, потому что положил правую ладонь на бедро, принимая оборонительную позу. Все мы постепенно начинали осознавать, что в Апалаче нет золота и славы нам здесь не снискать. Мои мечты о победе для хозяина и свободе для меня рассыпались в прах так стремительно, что на мгновение я совершенно онемел. Я застыл на месте, не в силах пошевелиться, и перед глазами поплыл туман. Я вспомнил тот давний вечер в Аземмуре, когда согласился продать свою жизнь за пригоршню золота. Отец и мать предупреждали меня, как опасно назначать цену всему вокруг, но я их не слушал. Теперь, годы спустя, я убедил себя, что раз первым нашел золото во Флориде, то смогу вернуть себе жизнь. Но жизнью не следует торговать за золото – простой урок, который я уже дважды не сумел выучить.

Прошло немало времени, наконец до меня долетел голос сеньора Кастильо.

– Индейцы получили золото не отсюда, – сказал он. – Эта земля бедна.

Сеньор Нарваэс недовольно посмотрел на юного капитана.

– Откуда вам знать, что лежит в этих землях? С самого нашего прибытия вы настаивали, чтобы мы вернулись к кораблям.

– Я говорю не о кораблях, – возразил сеньор Кастильо. – Речь идет о золоте.

– Вы говорили нам, что пленники упоминали о золоте, – вступил в спор сеньор Дорантес. – Что золота здесь столько же, сколько и в Мексике. Они солгали вам, дон Панфило? Или вы не поняли, что они сказали?

Старики учат нас: когда корова упала, достают ножи.

Но тут вмешался сеньор Кабеса-де-Вака.

– Нет нужды ссориться, – сказал он. – Мы можем встать здесь лагерем на несколько дней. Потом начнем исследовать дальше. Возможно, еще найдем что-нибудь ценное в окрестных землях.

Сеньор Нарваэс кивнул, и капитаны приняли это как знак расходиться. Сеньор Дорантес развернулся и, словно внезапно заметив меня, буркнул:

– А ты чего ждешь, мавр? Ступай, напои коня.

От него исходили гнев и разочарование. Он был доволен мной за то, что я нашел крупицу золота, но теперь винил меня в том, что это не принесло ему королевства. Как же глупо было с моей стороны чего-то от него ожидать! Я уже знал непостоянство его натуры – на корабле, который вез нас во Флориду, видел собственными глазами, как быстро он заводит дружбу, особенно если ему что-то нужно, и с какой легкостью его привязанности меняются с изменением потребностей. С чего я решил, что ко мне он отнесется иначе? Возможно, дело было в том, что в те дни я питал свои надежды на свободу любыми крохами, не понимая, что только поддаюсь новым искушениям.

* * *

Весь оставшийся вечер из дома, который занял сеньор Нарваэс, сыпались распоряжения. Поселенца, подлежавшего наказанию за кражу, он велел отпустить в честь нашего входа в город. Он разрешил выдавать всему отряду двойную порцию бобов следующие три дня. Все тканые одеяла, шкуры животных, корзины – в общем, все мало-мальски ценное в Апалаче – было приказано снести к его дому, и там он разделил добычу, в основном между своими людьми. Он отвел большой дом монахам, один дом – нотариусу и сборщику налогов, несколько – капитанам, еще один – под тюрьму и тридцать – солдатам и поселенцам. Индейских женщин и детей он разместил внутри земляной насыпи.

Короче говоря, он пытался руководить.

Но, как я обнаружил позднее в тот же вечер, его распоряжений оказалось недостаточно, чтобы погасить недовольство капитанов. Моему хозяину было отведено индейское жилище, которое он делил с Диего, сеньором Кастильо и своим другом по имени Педро де Вальдивьесо. Я сварил похлебку из бобов и поджарил немного кукурузы на очаге, который устроил в центре хижины. Вентиляцию для костра обеспечивало отверстие в крыше, что давало возможность готовить горячую пищу при любой погоде. Этому я был особенно рад, потому что не хотел выходить на улицу, подвергаясь опасности нападения москитов, летавших густыми тучами, или, что еще хуже, жителей Апалача.

Сеньор Дорантес с друзьями расселись на лисьих шкурах, а я разлил похлебку по мискам и подал им. Сам я сел в нескольких шагах от кастильцев, возле входа, и тоже начал есть. Обычно я ел один после того, как хозяин заканчивал трапезу, но чем дальше мы уходили вглубь материка, тем меньше его, казалось, беспокоило соблюдение приличий. К тому же, если бы я остался снаружи и был ранен индейской стрелой, кто бы стал готовить ему еду? Кто бы кормил его коня и стирал его одежду?

– Надолго мы здесь останемся? – спросил Диего. – Губернатор не говорил?

– Нет, – ответил сеньор Дорантес. – Он хочет исследовать земли вокруг города, но вряд ли он что-нибудь найдет. Теперь нужно искать корабли, пока не поздно.

– Еще не поздно, – заметил Диего.

– Откуда ты знаешь, Курносый? Ты хоть понимаешь опасность нашего положения?

– Я просто хотел сказать, что не стоит терять веру.

Сеньор Дорантес покачал головой с видом человека, который уже истратил свой запас веры точно так же, как истратил запасы прочих предметов роскоши вроде вина или солонины.

– Когда я попытался поговорить с губернатором, он отказался принять меня, – сказал он. – Он сказал, что хочет спокойно поужинать.

Но о покое оставалось только мечтать. Не успели мы покончить с едой и насладиться ощущением сытости, как раздался душераздирающий женский крик. Поскольку я сидел ближе всех к входу, то приподнял край оленьей шкуры и выглянул наружу. Несколько солдат тащили женщину со стороны земляной насыпи. Женщина царапала им лица и дергала за бороды, но мужчины легко ее усмирили. Один из кастильцев оторвал девушку от земли и, перекинув ее через плечо, словно мешок пшеницы, побежал к своей хижине.

– Сеньор, – позвал я. – Поглядите.

Хозяин отдернул шкуру в сторону, чтобы все собравшиеся видели происходящее. На улице было темно, и единственным источником света были факелы, которые освещали дорожку к отхожему месту. Мы видели только очертания людей, тащивших женщину, но не могли различить их лиц.

– Кто они? – спросил Диего.

– Это не мои люди, – ответил сеньор Дорантес.

– Откуда ты знаешь? Чьи это люди?

– Губернатора.

Мы все невольно посмотрели в сторону дома, который сеньор Нарваэс отвел для себя. Внутри горел огонь, над крышей вертикально поднимался дым. В дверях показался паж, тут же снова скрывшийся внутри дома. Больше ни единого движения.

– Но откуда ты знаешь, что это люди губернатора, а не твои? – спросил Диего.

– Эстебанико, – распорядился хозяин, – закрой дверь.

Я выпустил из рук оленью шкуру и вернулся на место. Я закрывал уши ладонями, но без толку – все равно слышал женские крики. Я закрывал глаза, но перед глазами возникал образ Раматуллаи под весом того злого кастильца, ее розовые пятки, стыд в ее глазах. Этот образ мучил меня, напоминая о бессильной злости. Здесь, на другом конце света, этот слуга Аллаха был так же одинок и беспомощен. Я попытался вызвать более приятные воспоминания, вроде тех, что поддерживали меня на пути в Севилью, а затем во Флориду. Я жаждал воспоминаний, которые помогли бы мне сбежать из этой злосчастной земли, даже если бежать было некуда, кроме моих грез изгнанника. Но сейчас мне не удавалось вызвать воспоминания о собственном прошлом. Словно я утратил способность возвращаться во времена и места по своему выбору, словно мое прошлое перестало быть моим, словно оно начало покидать меня. Хуже того: я больше не мог убежать в будущее, где был бы свободен. Оставалось только настоящее – ужасное настоящее.

В конце концов женские крики утихли, и в Апалаче снова воцарилась тишина. Я открыл глаза. Хозяин поворошил костер палочкой и продолжил разговор с того места, на котором он прервался:

– Утром я собираюсь попросить губернатора…

Его прервал громкий стук множества барабанов. Он шел из земляной насыпи, где держали женщин и детей, и этот громкий звук усилился до такой степени, что проник во все уголки города. Потом над звуком барабанов возвысились голоса индейских женщин, оплакивавших своих поруганных сестер. Их крики на миг достигли высокой ноты, а потом перешли в долгий и мучительный низкий гул. Голоса были связаны общей болью, и никто в городе не мог бы утверждать, что не слышал их. Женщины сделали свидетелями всех нас, даже тех, кто предпочел закрыть глаза.

* * *

Я нес дрова для утреннего костра, когда услышал тревожный крик поселенца:

– Индейцы! Там индейцы!

Отряд мужчин Апалача числом не меньше сотни, вооруженных луками, копьями и топориками, входил в город. Как они прошли мимо часовых, выставленных на входе, я так и не узнал. Возможно, стража уснула. Долгий переход через дебри по летней жаре вымотал солдат, да и всех нас, а разочарование оттого, что мы не нашли золота, только ухудшило положение. Теперь воины Апалача хлынули на площадь, подмечая вокруг себя следы чужого присутствия – лошадей, привязанных к новым коновязям, ящики с инструментами и странных белых людей, которые начали появляться в дверях.

Я бросил дрова и побежал к хижине, где, растянувшись среди товарищей, спал сеньор Дорантес.

– Сеньор, – сказал я, расталкивая его. – Индейские мужчины вернулись.

Он мгновенно вскочил на ноги – волосы его были растрепаны, рубашка расстегнута, но взгляд ясен. Я помог ему надеть доспехи. Разумеется, у меня не было таких возможностей защитить себя, даже стеганой хлопковой куртки, какие делали для себя поселенцы. Но я все равно выскочил за дверь вместе с ним и остальными. Вокруг маленькой площади из домов с оружием в руках выходили солдаты и поселенцы. Наконец, в дверях появился губернатор, облаченный в доспехи, но без шлема и голубой перевязи. Глаз закрывала впопыхах косо натянутая повязка.

Когда губернатор вышел вперед, из толпы апалачей вышли двое. Один – в головном уборе из крашеного меха, с длинным, украшенным перьями копьем, с маленькими и шустрыми глазами и шрамом, тянувшимся вдоль всей правой руки. Другой помоложе, с луком на груди. Они заговорили наперебой, и в голосах их звучала угроза. Их прибытие оказалось столь внезапным и неожиданным, что Пабло, индейца-переводчика, не успели привести из камеры. В любом случае и без переводчика было нетрудно понять, что им нужно: вернуть своих жен, детей и дома.

– Я – Панфило де Нарваэс, – спокойно промолвил губернатор.

Оба индейца смотрели на него, не мигая. Если имя губернатора и произвело на них впечатление или напугало их, то на их лицах это не отразилось. Губернатор повторил свое имя, на этот раз медленнее:

– Пан-фи-ло де Нар-ва-эс.

Потом он указал пальцем на них. Он ожидал, что человек, который казался вождем, тот, что с гребнем красного меха на голове, тоже назовет свое имя, как это сделал Дульчанчеллин. Но этот касик говорил так долго, что быстро стало понятно: он не просто называет свое имя. Пока он говорил, его левая рука, в которой он сжимал копье, двигалась в такт его словам.

– Вы хоть понимаете, что он говорит? – спросил губернатора сеньор Дорантес.

– Я хочу, чтобы он назвал свое имя, – ответил губернатор. – Но он меня не понимает.

– Возможно, он сказал что-то другое.

– Это достаточно простой вопрос, Дорантес, – губернатор снова указал пальцем на касика. – Как тебя зовут?

Индейский вождь что-то сказал. Одно слово. Во всяком случае, казалось, что это было одно слово, потому что ответ получился коротким.

– Что он сказал? – спросил сеньор Дорантес.

– Камаша, – ответил губернатор. – Или Каймаша? Комаша?

– Во всяком случае, что-то похожее, – пожал плечами сеньор Дорантес. – И что дальше?

Теперь Камаша поднял копье в воздух. Я обратил внимание, что наконечник сделан из кости и обожженного дерева. Солдаты потянулись к шпагам и мушкетам, готовые вступить в бой при первых признаках враждебности, но Камаша просто опустил древко копья на землю с громким стуком. И в этот миг на городскую площадь вылетела туча бабочек такого вида, какого я не видел ни в Барбарии, ни в Кастилии. У них были большие оранжевые крылья, расчерченные черными прожилками и усыпанные белыми точками. Я поразился, увидев, как сотни насекомых пролетают через Апалач в такой момент. Они появились сразу же после того, как касик ударил копьем по земле, и казалось, что это он их призвал. На мгновение все оторопели.

Но губернатор вскоре вернулся к расспросам. Он снял с мизинца золотое кольцо и показал его касику, спрашивая, где можно найти такой металл в этих землях. Камаша и его помощник не обратили на кольцо ни малейшего внимания. Они разразились громкими криками, которые подхватили воины, стоявшие за их спинами.

– Верните им женщин, – тихо взмолился я. – Верните им женщин.

– Ты что-то сказал, мавр? – обернулся ко мне сеньор Дорантес.

Я и не понял, что произнес это вслух, поэтому непонимающе уставился на удивленного хозяина.

Но тут вмешался Диего.

– Дон Панфило, – сказал он. – Верните им женщин. Вот чего требует касик.

Губернатор притворился, что не услышал. Бабочка села ему на руку чуть ниже латного налокотника, но он не обратил внимания. Вместо этого он протянул золотое кольцо, поднося его ближе к лицу Камаши, словно касик был подслеповат. Эта наглость взбесила апалачей, и один из них бросил копье в открытую дверь хижины.

– Он угрожает нам! – закричал паж.

Крик словно разбудил сеньора Нарваэса. Как актер, вдруг вспомнивший свои слова, он опустил руку и шагнул назад. Казалось, он собирался что-то произнести. Может быть, очередное эффектное заявление.

В этот миг паж выстрелил из арбалета, попав помощнику Камаши в плечо. В ответ послышался громкий шум летящих копий и стрел, заставивший тех из нас, кто был лишен доспехов, пригнуться к земле. Присев на корточки, я увидел рыжую кобылу, упавшую на бок и жалобно заржавшую от боли. Ее глаза побелели, ноздри раздувались. Остальные лошади ржали, трясли головами и натягивали привязи, пытаясь освободиться. Облако бабочек беззвучно отлетело от нас и осело на сосне.

За моей спиной слышались крики и шум. Некоторые солдаты были ранены, кто-то бросился наутек, а остальные заряжали мушкеты и аркебузы. Какой же ужасной мощью обладало это современное оружие! Едва раздались выстрелы, с десяток апалачей попадали на землю. Те, в кого не попали, были так ошеломлены, что бросились бежать, уволакивая раненых товарищей. В считаные мгновения городская площадь снова опустела.

Сеньор Альбанис, нотариус, бросился к лежащей лошади – его лошади – и положил ладони на ее шею, куда попала индейская стрела. Она вошла очень глубоко.

Взбешенный губернатор обернулся к своему пажу.

– Ты должен был дождаться приказа!

– Но дикари собирались напасть… – оправдывался паж.

– Твои действия только что стоили нам лошади.

– Я только защищал вас.

Сеньор Альбанис поднял голову. Его глубоко посаженные глаза обычно придавали ему мрачный вид, но сегодня они казались безумными.

– Ты только что убил мою лошадь, болван!

– Это не я, – ответил паж. – Это дикари.

– Альбанис, можете взять одну из вьючных лошадей, – сказал губернатор.

Но, как и другие всадники, нотариус был очень привязан к своему животному, и это предложение ничуть не усмирило его гнев. Ему было особенно тяжело услышать, как губернатор приказал разделать погибшую кобылу на мясо. Потом, в тот самый миг, когда губернатор обернулся к нотариусу, чтобы принести ему соболезнования, на крышу близлежащей хижины упал огненный шар. За ним последовали другие, и с десяток домов запылали прежде, чем мы успели что-то предпринять.

– Воды! – наконец приказал губернатор. – Живо!

Атака застала нас врасплох, и понадобилось немало времени, чтобы найти окна и составить цепочки, передававшие воду от резервуара к горящим домам. Однако, когда на крытые соломой крыши полилась вода, воздух наполнился густым серым дымом, разъедавшим глаза и мешавшим видеть. Повсюду вокруг я слышал кашель усталых людей, топот перепуганных лошадей и плач женщин в святилище.

Потом раздались крики воинов. Они выламывали двери святилища, чтобы освободить женщин и детей. Часть солдат покинула цепочки, по которым передавали воду, чтобы биться с индейцами, но другие остались, пытаясь спасти еду и припасы от огня. Поэтому вокруг царило замешательство, усиливавшееся оттого, что мы не могли расслышать команд губернатора, голос которого тонул в криках и плаче. В конечном счете каждый поступал так, как считал лучшим. Мой хозяин решил сражаться. Несмотря на дым и шум, он вскочил на Абехорро и направил его на индейцев, стараясь затоптать как можно больше из них.

Я спрятался в ближайшем убежище – в палатке столяра. Земля вокруг была усыпана кусками дерева и веревок, оставшимися от работы, брошенной, когда мы вошли в город. Вдоль стены аккуратным рядком висели молотки, пилы и топоры, напомнившие о столярной мастерской моих дядей, и я сразу почувствовал себя в безопасности. Наверное, именно это чувство и заставило меня выглянуть, чтобы попытаться рассмотреть поле боя.

– Пусть забирают женщин! – крикнул кто-то. – Найдите касика!

Приказ удивил меня. Неужели в этом безумии появился проблеск здравого смысла? Я обернулся на голос и не заметил разрезавшей воздух индейской стрелы, предназначенной мне. Она ударила в бедро. Ногу пронзила боль, от которой перехватило дыхание и притупились остальные чувства. Времени на раздумья не было, потому что воин, ранивший меня, уже накладывал на тетиву новую стрелу. Времени мне хватило лишь на то, чтобы схватить топорик и бросить в него. Меня обдало чем-то теплым, и я сразу понял, что это кровь. Мертвый индеец рухнул на землю.

Я откинулся обратно в палатку, едва не лишившись чувств от содеянного и от боли. Из бедра по ноге ручейками заструилась кровь. Теперь оставалось только вынуть стрелу, что я постарался сделать поскорее, вырывая вместе с ней куски мяса и волосы. Только тогда я услышал собственный вопль боли, к которому примешивалось странное чувство облегчения оттого, что остался в живых.

* * *

Сеньор Нарваэс решил оставить касика в заложниках, чтобы обезопасить нас от нападений апалачей, но следующие несколько дней индейцы беспрестанно атаковали нас. Когда мы шли к реке за водой, когда собирали свежую кукурузу в поле, когда пытались собирать хворост вокруг города, всякий раз мы подвергались нападению. Губернатор приказал использовать для костров деревянных идолов из святилища, к реке за водой и в поля за кукурузой он отправлял солдат в кольчугах, а на входах в Апалач были расставлены часовые с мушкетами и аркебузами.

Что до меня, то я старался залечить рану в ноге. Я тщательно промывал ее и обматывал чистой тряпицей, прокипяченной в отваре дубовой коры. Этот способ я подсмотрел у тети, которая пользовалась им всякий раз, когда дядям случалось пораниться в мастерской. Я истово благодарил Аллаха за то, что после моего ранения мы остались в Апалаче, потому что, по правде сказать, с такой раной я не прошагал бы и лиги, не говоря уже о пяти или шести лигах в день, которые мы обычно проходили на марше. Я сделал себе трость и ковылял с ней, занимаясь стряпней, уборкой и починкой одежды.

Другим людям в нашем отряде повезло меньше: девятеро погибли в бою с индейцами, а еще трое позднее умерли от ран. Их похоронили одного за другим на небольшом участке на краю столицы, и заупокойные молитвы снова поручили читать молодому монаху, отцу Ансельмо, который становился популярен среди солдат. После утренней мессы, когда его братья в коричневых одеяниях расходились по своим хижинам, он оставался и играл на скрипке. Он играл мелодии родных земель, то печальные, то радостные, и его тонкие пальцы изящно порхали по инструменту. Люди – разочарованные, усталые, испуганные, больные – слушали его и на несколько мгновений забывали о так и не найденном золоте, о долгом переходе и об индейцах, притаившихся в кустах.

Но потом музыка прекращалась, и, вернувшись к своим повседневным делам, люди начинали вспоминать. Ссоры возникали из-за пустяков, на которые никто не обращал внимания, пока нужно было только шагать и надеяться, но теперь они обрели огромное значение: у кого просторнее жилье, кто имеет право на увеличенный паек, кому достанутся доспехи или сапоги погибшего товарища. Поэтому викарию приходилось проводить много времени, разрешая споры, пытаясь изо всех сил сохранить мир путем сложных компромиссов.

Все это время губернатора не было видно. Он был занят допросами касика Камаши и поисковыми группами, которые посылал из города в разные стороны. Наконец однажды вечером он пригласил викария и капитанов встретиться с ним в индейском святилище. В зале было прохладно – в тот день дважды налетала гроза, и в воздухе посвежело, а мухи и москиты не так донимали. У северной стены, где когда-то стояли деревянные идолы, возвышался большой, грубо отесанный деревянный крест, а с помостов исчезли корзины, от которых остались лишь темные круги на коричневых циновках. Губернаторские канделябры сгинули при переправе через одно из болот, поэтому его слуге пришлось пользоваться деревянными факелами, чтобы освещать голый стол, на котором он сервировал ужин. Ужин был хорош: жареная крольчатина, вареные бобы и свежая кукуруза, хотя и гораздо скромнее, чем обычно подавали на подобных советах. Пока капитаны рассаживались по лавкам слушать своего командира, я стоял у стены, ожидая, когда моему хозяину понадобится долить вина или сменить тарелку.

Губернатор встал. Его серый дублет начал желтеть по краям, а на штанах чуть выше колена зияла прореха.

– Уважаемые сеньоры, – произнес он. – Касик Камаша сообщил мне, что в царстве Апалач много городов, но ни один из них по размеру и богатству не сравнится с этим, и что другие города, напротив, намного беднее. Однако на расстоянии примерно восьмидневного перехода к югу отсюда, по его словам, находится другой город, называемый Ауте, который лежит очень близко к океану и где есть много кукурузы, бобов и рыбы. Я планирую идти на Ауте, откуда мы сможем отправить отряд к Рио-де-лас-Пальмас. Поскольку город лежит на побережье и располагает собственными запасами продовольствия, мы можем оставаться там столько времени, сколько потребуется, пока не свяжемся с нашими кораблями. И, разумеется, как только у нас будут корабли, мы пойдем морем вдоль берега, пока не найдем земли, более пригодные для заселения, чем эти.

Губернатор предложил всем капитанам высказать свое мнение. Мне пришло в голову, что настойчивое стремление выслушать других было лучшим его качеством, но оно странным образом сочеталось с неспособностью следовать их советам. В святилище повисло долгое молчание, нарушаемое лишь стуком столовых приборов офицеров, но, как обычно, первым заговорил сеньор Кастильо.

– Согласен, что нам нужно уходить отсюда, – сказал он. – Но мы поспешили в Апалач без должных мер предосторожности, поэтому должны извлечь опыт из этой ошибки и не спешить покидать город, не обезопасив себя.

– Спешить? Мы провели здесь три недели, Кастильо, – возразил губернатор.

– Как мы можем доверять словам касика? Он хочет, чтобы мы ушли из его столицы, и скажет что угодно, чтобы спровадить нас.

– Его помощник сказал то же самое. Как и слуга, которого поймали вместе с ними. Думаете, они заранее сговорились? Напомню вам, я допрашивал их по отдельности.

Сеньор Кастильо огляделся в поисках поддержки. Но, хотя многие офицеры были с ним согласны, никто не отваживался говорить с губернатором с такой откровенностью, с удовольствием давая молодому идальго возможность высказать их аргументы и получить взбучку вместо них.

– Мы не можем принимать их слова на веру, – тонким от волнения голосом произнес сеньор Кастильо. – Вспомните: все пленники, которых вы допрашивали, говорили, что в Апалаче много золота. А теперь мы знаем, что это неправда. Нам и в самом деле нужно вернуться к берегу, но мы не должны следовать советам пленников, как туда добраться.

– Я отправил три группы разведчиков, – сказал губернатор. – И ни одна не нашла более короткого пути к океану.

– Поэтому я и был против того, чтобы отпускать корабли, пока мы идем вглубь материка.

– Легко ругать план, который не ты составляешь. И позволю себе добавить, Кастильо, что ваше поведение с самой высадки в этих землях было враждебным на грани мятежа.

Последнее слово повисло в воздухе, словно обвинение: это можно было заметить по тому, как капитаны еле заметно сдвинулись подальше или отвернулись от сеньора Кастильо, словно это подозрение могло пасть и на них.

Только сеньор Дорантес пришел на помощь другу.

– Дон Панфило, Кастильо всего лишь высказал свое мнение, как вы сами же и просили.

– Дон Панфило, – с неохотой произнес сеньор Кастильо. – Я не намеревался оспаривать вашу власть. Решать вам.

– И вам не следует об этом забывать, – буркнул губернатор.

Обвинение в мятеже рассеялось, и атмосфера за столом снова сменилась. Викарий взял орех из чаши в центре стола и рукояткой ножа расколол его.

– Самое безопасное, – предложил сеньор Кабеса-де-Вака, – вернуться в Портильо и оттуда пойти по земле до порта. По словам старшего штурмана, оттуда нужно будет пройти не больше двадцати лиг.

– Нет, – возразил сеньор Дорантес. – У нас недостаточно провизии для обратного пути.

Казначей взял со своей тарелки кроличью косточку и поднял ее, словно доказательство.

– Мы можем охотиться, – заявил он. – Тут повсюду водятся олени, кролики, дичь…

– А если охотой мы не добудем достаточно еды для всего отряда? Вы хотите увидеть, как три сотни человек дерутся из-за мяса? Если мы хотим быстро вернуться к берегу, нужно иметь продовольствие по меньшей мере на шесть недель.

– Тогда что вы предлагаете, Дорантес?

– Найти более короткий путь к берегу.

Губернатор улыбнулся.

– Вот поэтому я и хочу идти к Ауте, – сказал он. – Он лежит всего в восьми днях пути. Умоляю, вооружитесь терпением. Когда мы вернемся на корабли, то продолжим путь вдоль берега, пока не найдем место, которое более пригодно для основания поселения. И я не забуду тех, кто верно служил его величеству.

Губернатор многозначительно посмотрел на сеньора Кабеса-де-Ваку, ожидая его одобрения, но казначей смотрел в тарелку и хранил молчание, словно опасаясь поддержать это новое предложение, чтобы не оказаться обвиненным в провале, если впоследствии оно окажется неудачным. Хотя капитаны и не были в восторге от плана, думаю, они все понимали, что оставаться в Апалаче невозможно: мы просто не могли дальше сидеть в городе, окруженном таким количеством воинов, желающих его вернуть. Индейцы боялись мушкетов и были бессильны перед ними, но наши запасы пороха и пуль были не безграничны. Что будет, если они закончатся?

Губернатор закрыл совещание, сказав, что через день или два, когда все капитаны смогут обдумать план, соберет совет снова. Но уже рано утром на следующий день, когда мы еще завтракали, губернатор отправил своего пажа сообщить всем капитанам, что он принял решение: мы выступаем на Ауте. Я снова шагал в неизвестность за своим хозяином под командованием губернатора, который, хоть и сохранил один глаз, был самым слепым человеком из тех, кого я встречал в своей жизни.