Сеньор Кастильо отправился искать порт Пануко, а губернатор продолжал допрашивать индейцев о точном местонахождении царства Апалач. Поэтому всю долгую, паршивую неделю в Санта-Марии было нечем заняться – только ждать. Рано утром и в конце дня, когда жара была терпимой, солдаты выходили из хижин и занимались кто чем мог. Одни обменивались добычей, другие играли в карты. Сеньор Кабеса-де-Вака читал стихи. Сеньор Дорантес слушал, как поселенцы играют на скрипках. А молодой Диего отправлялся с отцом Ансельмо на прогулки за деревню. Священник любил собирать листья местных растений, которые затем засушивал между страницами тетради над аккуратно выведенными описаниями внешнего вида. Однажды днем Диего и отец Ансельмо наткнулись на спрятанные индейские силки, в которых оказались две странные птицы с розовыми морщинистыми шеями – одна, чуть поменьше, самка, а другая – здоровенный самец с темно-коричневыми и переливающимися зеленью перьями.

– Где ты добыл это мясо? – спросил сеньор Дорантес, когда я подал ему на обед зажаренную ногу одной из птиц.

Он сидел на табурете у порога своей хижины и, принимая от меня миску, жадно обхватил ее длинными пальцами.

– У вашего брата, сеньор.

– Эту птицу убил Тигр?

– Он забрал ее из индейских силков в лесу.

– А… – со смешком протянул он. – Охотник из Диего так себе.

Бедный Диего. Вечно пытается добиться похвалы от брата, и вечно чего-то ему не хватает. Почему хозяин относится к нему с таким пренебрежением? Сеньор Дорантес выглядел намного старше Диего, возможно, они росли не вместе, но одного этого было мало, чтобы объяснить отчужденность между ними. О, чего бы я только не отдал, чтобы оказаться со своими братьями! Им уже семнадцать лет, совсем взрослые, но в моей памяти они оставались теми же мальчишками, которые бежали через весь двор приветствовать меня, стоило только переступить порог дома. С годами я убедил себя, что моей жертвы оказалось достаточно, чтобы избавить их от той доли, которая выпала мне, и иногда я даже дерзал воображать, что им улыбнулось счастье. Попали ли они в Аль-Карауин, исполнив мечту отца? Или же они отказались от ученой жизни и пошли подмастерьями к кому-нибудь из дядиных друзей? Как знать? Но именно желание узнать это и тоска по ним определяли все, что я делал в те дни, все, что я видел, но предпочитал не замечать и не размышлять об этом.

– Где сейчас Диего? – спросил меня сеньор Дорантес.

– С отцом Ансельмо.

– Опять?

– Они пошли на реку.

– Он хотя бы оставил немного мяса для Кастильо?

– Нет, сеньор. Он сказал, что мясо будет разделено между присутствующими.

– Скажи ему, чтобы завтра снова проверил силки.

С самого отъезда из Севильи я видел, что сеньор Дорантес относится к сеньору Кастильо с братской заботой, какую редко проявлял к Диего, хотя Диего был его родной плотью и кровью. Однажды, когда сеньор Кастильо пожаловался на дыру в правой перчатке, сеньор Дорантес достал из седельной сумки запасную пару прямо на глазах у брата, который ехал, положив голые руки на луку седла.

Я ждал, пока сеньор Дорантес поест, чтобы поесть самому. Я приберег для себя несколько мелких кусочков – достаточно, чтобы попробовать туземную птицу на вкус, но не слишком много, чтобы хозяин не начал спрашивать, с чего это я решил позариться на мясо. На площади один из солдат пытался надеть головной убор из перьев, найденный в святилище, и просил друга помочь ему закрепить перья на голове. Потом, словно актер на сцене, он прошел по воображаемой дорожке, по-женски положив ладони на бедра, под смех и улюлюканье товарищей. Чуть поодаль несколько поселенцев играли в карты, возбужденно выкрикивая набранные очки. «Терпение, – думал я. – Терпение. Скоро мы уйдем из этой деревни в Апалач, где найдем золото и где я смогу напомнить хозяину о своей роли в его успехе».

* * *

Сеньор Кастильо со своим отрядом наконец вышел из дебрей спустя несколько дней. Как же жалок был их вид! Лица исхудали от скудной пищи, которую выделил им губернатор, а грязная одежда липла к телам. Древко знамени в руках молодого солдата склонилось в сторону, словно у знаменосца больше не было сил держать его прямо. Медленно, небольшими группами они выходили на деревенскую площадь. Посмотреть, как они спешиваются, собрались все, кто оставался в деревне.

– Вы нашли порт? – спрашивали люди. – Вы видели город? Где тот топорик, что ты брал взаймы?

Сеньор Кастильо поднял ладонь, чтобы унять гул. Судя по угрюмому выражению лица, он принес вовсе не те вести, на которые рассчитывал.

– Мы прошли вдоль Рио-Оскуро до самого океана, – произнес он, обращаясь только к капитанам. – Но нашли только широкую и мелкую бухту. Вода не доходила выше пояса.

Новость приняли молча. Сеньор Кастильо снял шлем и провел ладонью по волосам.

– Что это значит? – наконец спросил у него Диего.

– Это значит, что мы понятия не имеем, где находится порт, – ответил сеньор Кастильо. – Это значит, что мы заблудились.

– Да брось, – сказал Диего. – Тобой управляют эмоции.

– Это в самом деле так.

– Нет, не так, – произнес голос.

Толпа расступилась, пропуская сеньора Нарваэса, который вышел на поляну в синем дублете и безупречно чистых штанах. Губернатор был склонен к театральным появлениям. И в этот раз он поступил по обыкновению, мгновенно заставив умолкнуть весь отряд и обратив все внимание на себя. Он огляделся вокруг с удовлетворением и даже легким налетом беззаботности.

– Ребята, – сказал он, – я выяснил, что Апалач – это не только название царства, но и название его столицы. Подумайте об этом. Когда мы, кастильцы, говорим о Леоне, мы можем иметь в виду и город, и провинцию. Также и Апалач – это и царство, и его столица. Вот почему во время допросов возникло некоторое непонимание. Но пленники подтвердили мне все, что нам известно о царстве Апалач, – что оно богато золотом, в нем много полей и много людей, которые их обрабатывают. Сегодня мы находимся на землях Апалача, но еще не дошли до города Апалач.

Губернатор всегда обращался с солдатами панибратски. Он смеялся над их грубыми шутками и, когда представлялся случай, сам был не прочь отпустить подобную. Поэтому солдаты его любили, даже если он говорил и не совсем то, что они хотели услышать. А вот сеньор Кастильо всегда говорил как аристократ, четко выговаривая гласные и раскатисто произнося согласные, и его речь куда более уместно звучала бы при королевском дворе. Хуже того, он редко обращался напрямую к солдатам, поэтому казался надменным, даже сам того не желая.

– И взгляните на это! – добавил сеньор Нарваэс, демонстрируя очень большое и тяжелое индейское ожерелье вроде тех, что мог бы носить человек высокого положения: из белых ракушек, таких мелких, что издали они напоминали бусины, а в центре красовался золотой амулет в форме яйца. – Мой паж нашел это в кустах в четверти лиги вверх по реке.

Паж сунул большие пальцы в петли ремня и смотрел на всех с нескрываемой гордостью. Люди вокруг присвистывали, радостно кричали и начали строить планы тщательно обыскать весь берег реки.

Но их прервал сеньор Кастильо:

– Как далеко до столицы Апалача?

– Десять дней или около того, – ответил губернатор. – Невозможно получить от дикарей точный ответ, потому что их понятие о времени отличается от нашего. В любом случае мы и так достаточно долго проторчали в этой деревне. Пора продолжить поход.

– А как мы вернемся к кораблям?

– Как я и говорил раньше, Кастильо. Когда мы захватим Апалач, я отправлю отряд к берегу, а оттуда – в порт Пануко.

* * *

Хотя сеньор Нарваэс по-прежнему возглавлял колонну всадников, он редко разговаривал с капитанами, предпочитая передавать приказы через пажа, который шагал рядом с ним пешком. Казалось, он злился из-за настойчивого желания сеньора Кастильо вернуться к кораблям и был раздосадован, что неудача не развеяла сомнений юного идальго. Теперь взгляд губернатора был все время устремлен к горизонту, словно он ожидал в любой момент увидеть очертания Апалача и не хотел этот момент упустить. Капитаны тоже погрузились в задумчивое молчание. Каждому из них не терпелось достичь столицы. По мере того, как мы углублялись в лесную глушь, солдаты перестали петь и лишь немногие продолжали разговаривать.

Однажды мы отдыхали от полуденного зноя, когда я услышал вдалеке мелодию. Она походила на звуки флейты или, вернее, множества флейт, и я вдруг вспомнил слова старого кастильского чиновника, который провел несколько лет на Эспаньоле, а потом часто ужинал в капитанской каюте, пока мы пересекали море Тьмы.

– У индейцев в этих местах нет культуры, – говорил он. – Они играют кое-какую музыку, но она очень примитивна, вроде той, которую может играть ребенок, если ему дать барабан. У них нет искусства, графики, скульптуры, архитектуры. Ничего такого, что мы, кастильцы, считаем обыденным.

Но теперь начинало казаться, что звуки музыки приближаются и становятся отчетливее.

– Сеньор, – произнес я, чувствуя охватывающее меня волнение.

Я сложил ладонь рупором возле уха и указал другой рукой на деревья на краю поляны. Глаза моего хозяина расширились, и он обернулся на звуки музыки. Губернатор вдруг поднялся на ноги. Он тоже это услышал. Остальные оторвались от еды и разговоров друг с другом.

Из-за сосен впереди нас показалась группа музыкантов. Их было человек двадцать, и они шли парами, играя прекрасную мелодию на больших инструментах. Мелодия казалась древней, из тех, что могли бы играть на больших собраниях или по особым случаям, а не возле жаровни или походного костра. Все музыканты были довольно высокие, примерно моего роста, и одеты они были совсем не так, как те индейцы, которых я видел до этого. На них были затейливо раскрашенные одеяния, сшитые из оленьих шкур и прикрывавшие срамные места. Когда последний из них вышел из леса, они выстроились в один ряд вдоль деревьев. Они оказались передовым отрядом вождя, который прибыл следом на плечах слуг. Его длинные волосы были завязаны в очень высокий узел, украшенный ярко-красными перьями, а все тело покрывали синие татуировки. За ним шла свита из мужчин и мальчиков.

Мне показалось, что мы столкнулись с этим индейским племенем случайно, но, разумеется, вполне вероятно, что они следили за нами, когда мы вошли на их территорию, и сами нас отыскали. Я ожидал, что губернатор призовет нотариуса говорить от его имени, как это было с индейским войском на Рио-Оскуро, или даже попросит Пабло, своего пленника и главного переводчика, но вместо этого он надел шлем и сам подъехал к касику, чуть склонив голову в приветствии. Страусовое перо на его шлеме за время пути разболталось и при этом движении поникло. Индейский вождь спустился на землю и склонил украшенную перьями голову, повторяя приветствие губернатора.

– Панфило де Нарваэс, – произнес губернатор, а затем, по очереди указывая на восьмерых своих капитанов, назвал их имена.

– Дульчанчеллин, – сказал в ответ индейский вождь и тоже представил своих помощников.

Сеньор Нарваэс сунул руку в карман и достал ожерелье из зеленых стеклянных бусин, которое предложил вождю, вновь склонив голову со смирением, проявлений которого этому слуге Аллаха не доводилось видеть от него прежде. Его уловка, похоже, сработала: Дульчанчеллин остался доволен блестящим подношением. Он снял разрисованную оленью шкуру, которую носил вместо мантии, и отдал ее сеньору Нарваэсу. Покончив с любезностями, губернатор на смеси жестов и немногих слов, которые узнал от Пабло, объяснил вождю, что ищет город Апалач.

– Апалач… – повторил Дульчанчеллин, словно желая убедиться в том, что все понял правильно, прежде чем ответить.

Он посмотрел за спину губернатора, на сотни кастильцев, которые собрались на вырубке. Они все стояли, оторвавшись от еды или сна, и некоторые из них невольно сжимали в руках оружие, но музыка настроила их на праздничный лад. Кроме того, сложные прически и одежды свиты Дульчанчеллина и официальность их появления вызвали некоторое любопытство среди кастильцев, совершенно не походившее на враждебность, с которой они встретили индейцев на Рио-Оскуро. Спустя мгновение касик указал в сторону заката солнца.

– В том направлении! – торжествующе произнес сеньор Нарваэс, словно только он мог разобрать жест вождя.

Дульчанчеллин предложил губернатору следовать за ним.

– Он отведет нас туда, – губернатор впервые лично обратился к своим капитанам. – Собирайте людей. Скажите, что мы выступаем.

Мы шагали за касиком и его людьми три лиги. Лес в этих местах был гуще, чем прежде, и деревья были высотой с минареты, но индейцы вели нас через эти дебри так, как ведут по людному базару тупого осла – осторожно и с огромным терпением. Спустя некоторое время мы вышли к реке такой широкой и глубокой, что для переправы через нее нужно было построить плоты. Губернатор вызвал плотников, но пришел только Фернандеш, который сказал, что уже давно минул полдень и плоты будут готовы только к наступлению темноты.

– Этого мало, Фернандеш, – сказал губернатор. – Возьмите больше людей или постройте плоты большего размера.

– Дон Панфило, дело не в людях. Я не могу взять больше работников, потому что для них у меня не хватит инструментов. Я могу построить плоты побольше, но, как я уже сказал, они будут готовы не раньше конца дня.

– Сколько у вас ушло времени на постройку плотов на Рио-Оскуро? Не больше трех часов, насколько я помню.

– Да, три часа. Но уже скоро начнет темнеть, дон Панфило.

– Что ж, я думаю, вы можете успеть.

Губернатору не терпелось пересечь реку, и многие из нас разделяли это чувство. Мы все стремились поскорее увидеть обещанное нам будущее.

Дульчанчеллин, наблюдавший за беседой со своего кресла в тени дерева, предложил свои каноэ. Но один из всадников, не услышав предложение или, возможно, не поверив ему, решил переправиться через реку самостоятельно. Его звали Хуан Веласкес. Насколько я помню, это был веселый человек, пользовавшийся любовью среди солдат, которых он развлекал песнями и загадками. Теперь, держа поводья в одной руке и длинную жердь в другой, он повел лошадь в реку.

– Тут не слишком глубоко! – крикнул он.

Другие всадники выстроились вдоль берега, наблюдая за ним.

– Вот видите? – произнес один из них. – Нам не нужна помощь дикарей.

Но все же он продолжал наблюдать.

Веласкес заходил все глубже. Вода была серая, и в ней отражался постепенно меркнущий дневной свет, но ближе к другому берегу, куда отбрасывали тень кипарисы, она была буро-зеленой.

– Идите, друзья! – крикнул Веласкес, чей голос сливался с журчанием воды.

И тут его лошадь оступилась, и Веласкес, выронив жердь, вскинул руку, чтобы удержать равновесие. Лошадь подняла голову над водой, пытаясь ухватить ртом воздух и борясь с весом всадника, но в следующее мгновение поток воды унес их с такой легкостью, словно это были ветки и листья.

– Веласкес! – закричали солдаты, бросившись к берегу. – Веласкес!

Сеньор Нарваэс, все еще разговаривавший с Дульчанчеллином, услышал шум и пришел на берег.

– Что случилось? – спросил он. – Отыщите его.

Спустя некоторое время группа солдат принесла его тело и приволокла утонувшую лошадь. Никто не проронил ни слова. Мы расступились, пропуская процессию, пока она не дошла до сеньора Нарваэса. Казалось, солдаты принесли губернатору священные дары, но тот мрачно посмотрел на них и обернулся к пажу.

– Чего ждешь? – спросил он. – Пусть выроют могилу.

* * *

Отец Ансельмо, на долю которого выпало читать заупокойную молитву, говорил дрожащим голосом, но неспешно. Он вспоминал о Хуане Веласкесе как о простом человеке с простыми заботами: уроженец Кадиса, верный муж своей жены и отец троих детей.

– А еще он был солдатом, – произнес отец Ансельмо. – Человеком, верно служившим своей стране в битве при Павии, любившим песни и вино. Иногда даже слишком.

Солдаты многозначительно закивали, скрывая улыбки.

– Что еще я хочу сказать, – добавил монах. – Он был такой же, как и все мы, – обыкновенный человек в необыкновенных обстоятельствах.

Слова отца Ансельмо, столь отличавшиеся по тону от речей викария на Рио-Оскуро, подействовали на солдат. Вместо того, чтобы принять смерть одного из них как неизбежную цену завоевания, они начали жаловаться на губернатора. Почему он не прислушался к совету плотника и не подождал до утра? Он слишком спешил с переправой через реку. Если бы он отдал приказ подождать, Веласкес остался бы жив.

Но, как я уже говорил, губернатор умел обращаться с солдатами. Сразу же после похорон он приказал разделать погибшую лошадь, а порции мяса раздать каждому члену отряда, включая носильщиков и рабов. До того момента наши пайки состояли из кукурузы, захваченной в прошлой деревне, поэтому все были очень благодарны за мясо, хоть никому и не нравилось то, каким образом оно нам досталось. А губернатор объявил, что в честь погибшего река будет названа Рио-Веласкес. После этого ворчать перестали.

Утром люди Дульчанчеллина перевезли нас всех с одного берега на другой на своих богато раскрашенных долбленках, ритмично погружая весла в воду в борьбе с течением. Вода струилась быстро и была прозрачна, а вокруг валунов, разбросанных то тут, то там по речному дну, она покрывалась белой пеной. Солнце еще поднималось на востоке, и небо было темно-голубым, окруженное со всех сторон глубокой зеленью сосен. Когда пришло время губернатору садиться в лодку, Дульчанчеллин вышел вперед и указал на страусовые перья.

– А… – произнес губернатор. – Хочешь получить их?

Он со смехом выдернул разболтавшееся перо из шлема и передал его касику, который тут же воткнул его среди прочих ярких перьев своего головного убора, словно король, добавляющий еще один драгоценный камень в свою корону. Наконец Дульчанчеллин поднял руку, прощаясь с нами. Он стоял в окружении свиты и наблюдал, пока последний из нас не покинул пределы его царства.

Мы прошли всего около лиги в направлении Апалача, когда двое солдат пришли к губернатору, волоча за собой молодого поселенца. Его поймали на краже корзины с кукурузой, и солдаты требовали наказания. Губернатор сказал, что наказание будет соразмерно тяжкому преступлению, но сейчас на это нет времени.

– Мы можем заковать его в железо, когда дойдем до Апалача, – объявил он.

В следующие десять дней эта фраза стала расхожей среди солдат. Когда дойдем до Апалача, вор будет наказан. Когда дойдем до Апалача, индейцы не станут сопротивляться. Когда дойдем до Апалача, у нас будет вдоволь еды и воды. Когда дойдем до Апалача, построим селение. Когда дойдем до Апалача, все получим повышение. Когда дойдем до Апалача, каждому достанется мешок золота и два мешка золота. Когда дойдем до Апалача, мой хозяин станет богат. Когда дойдем до Апалача, я обрету свободу.