– Послушайте, – сказала мать. – Я расскажу вам одну историю.

Она сидела на табурете и лущила бобы в миску, стоящую на коленях. Рядом с ней на жаровне в горшке потрескивала жиром баранья лопатка. Время от времени она тыкала в мясо ложкой с длинной ручкой и переворачивала его. Ее тень плясала на стене кухни, вдоль которой аккуратным рядком стояли кувшины с маслом и бочонки с пшеницей и ячменем. Между нами по полу ползали мои братья-близнецы, а сестра Зейнаб месила тесто для хлеба с таким усердием, что платок наполовину сполз с головы. Готовые караваи мне предстояло отнести в общую печь нашего квартала, но пока я мог посидеть у огня.

Был зимний день, и через дверь пробивался тусклый свет. Я прибежал на кухню в тапочках по сырому двору прямо из спальни отца, желая погреться у жаровни и утешиться в обществе матери. Я снова разочаровал отца – сбежал из школы на базар, где меня заметил наш сосед Муса. С проворством, порожденным злобой, он донес об этом моему обожаемому отцу, который подробно расспросил меня об уроках за день и выяснил, что я их не выучил. Он посмотрел на меня с неудовольствием, что было куда хуже, чем если бы он наказал меня, как делал это, когда я был младше. Теперь, когда мне исполнилось тринадцать и ростом я был почти с него, он стал просто качать головой, поражаясь моему глупому упрямству.

– Мустафа, – позвала меня мать.

Я не ответил, а продолжал сидеть, подтянув колени к груди, и спустя мгновение опустил голову на колени. В жизни школяра, к которой меня так усердно готовил отец, не было ни опасности, ни восторга, которые таил в себе базар. Я не видел в ней радости. Хуже того – я чувствовал себя виноватым, потому что она мне не нравилась. Казалось, я никогда не буду соответствовать честолюбивым устремлениям отца.

– Мустафа, – снова позвала мать.

Я поднял голову. На лице ее стали появляться первые признаки среднего возраста, но глаза по-прежнему блестели и лучились добротой. Брат Юсуф, словно чувствуя мою печаль, подполз и протянул короткие пальчики, просясь на руки. Я посадил его на колени. У него еще резались зубы, и я дал ему пожевать свой палец.

– Слушайте, – сказала мать. – Жил да был в старые времена старый башмачник, у которого жена умерла при родах, оставив его с двумя мальчиками и совсем маленькой девочкой. Мальчиков он брал с собой в мастерскую, а девочку оставлял у ее тети, вышивальщицы. Тетя научила девочку всему, что умела сама: как выбирать ткань, как выбирать нитки, как сочетать цвета, как прятать неудачный шов под петельным. Но самое главное – она научила девочку всем узорам вышивки, которые передавались из поколения в поколение, узорам, которые никогда не доверяли бумаге и хранили только в памяти. К четырнадцати годам ученица превзошла учительницу. Она даже начала придумывать новые узоры. Слава о ней разошлась по всему нашему благословенному государству, и наконец однажды к ней пришли женщины, игравшие музыку при дворе султана, и заказали кафтаны.

Девушка сразу же принялась за работу. Она выбрала темно-синий шелк, расшив его восьмиконечными звездами из серебра, отчего ткань стала походить на звездное ночное небо. Она надеялась, что кафтаны будут красиво смотреться на музыкантах. Но чем больше она думала о дворе, тем любопытнее ей становилось. Как выглядит дворец султана? Правду ли говорят музыканты, что мрамор во дворе такой гладкий, что можно принять его за зеркало? Что девяносто два художника целый год расписывали потолки парадных залов? Что стены во дворе увиты виноградными лозами, чтобы проходящие гости могли лакомиться их плодами?

Девушке, которая всю свою жизнь провела, согнувшись над вышивкой, рассказы музыкантов казались слишком красивыми, чтобы быть правдой. Но шайтан, будь он проклят, продолжал искушать ее. Любопытство так терзало ее, что она тайком сделала один лишний кафтан, для себя, и, когда музыканты пришли за заказом, девушка надела бесценный кафтан и пробралась за ними во дворец.

Музыканты не обманывали! Дворец ослеплял. Разинув рот, девушка оглядывалась вокруг. Сводчатые потолки и цветастые ковры совсем не походили на то, что она видела в городе. Десятки гостей сидели на диванах, и слуги подносили им яства на серебряных блюдах одно за другим. Но пока девушка зачарованно рассматривала окружающие ее богатства, вошел султан. В темном тюрбане и длинной зеленой мантии, величественный, как и подобает монарху. Он сел на трон и щелкнул пальцами, требуя вина и развлечения.

Музыканты вышли вперед. Зал затих при виде великолепных кафтанов, хотя султан едва обратил на них внимание. Каждая из женщин взяла в руки свой инструмент – флейту, гембри, кеманчу. Надеясь скрыть свой обман, девушка взяла лютню. Она ничего не смыслила в музыке и не могла даже предположить, что выбрала самый сложный из всех инструментов. Едва музыканты заиграли, султан нахмурился. Кто осмелился играть в его присутствии столь неблагозвучно? Сами музыканты остановились и принялись оглядываться. И девушка, глупо продолжавшая дергать струны, была разоблачена.

Стража султана набросилась на нее, избила и вышвырнула из дворца. В изорванном кафтане, босая, с переломанными руками, девушка вернулась домой, где тетя попыталась вылечить ее. Но переломы срослись неправильно, и бесценные пальцы девушки так и остались искалеченными. И она больше не могла вышивать изысканные узоры, которые принесли ей славу.

Рассказ матери подошел к концу. Только тогда я заметил, что она закончила лущить бобы и высыпала их в горшок. Кухня наполнилась ароматом мясной похлебки. Брат уснул у меня на коленях, свесив ноги и продолжая сжимать мой палец, мокрый от его слюны.

Мать приучила меня к сказкам, в которых мне легко было представить себя, поэтому я молча задумался над рассказом о вышивальщице и султане. Был ли я вышивальщицей, которой следовало довольствоваться собственным даром и не искать недосягаемого? Или это была история о моем отце? Не походил ли он на султана, который так ценил развлечения, что не заметил таланта вышивальщицы? Я этого не понимал, а спрашивать у матери не стал, потому что она ответила бы, что сказки – не загадки и не имеют простых ответов. Я понимал только, что камень на моем сердце стал легче, потому что мамины рассказы всегда развлекали меня, принося при этом утешение.

– У тебя найдется рассказ на всякий случай жизни, – сказал я.

Я хотел сделать комплимент, хоть и замаскировал его под жалобу.

– С сынами Адама никогда не происходит ничего нового, – ответила она. – Все уже когда-то прожито и все уже рассказано. Жаль только, что мы этих рассказов не слушаем.

Зейнаб в тазике с водой смыла с рук тесто и взяла у меня Юсуфа.

– Хлеб готов, – сказала она мне.

Но я все еще пытался понять смысл рассказа о вышивальщице. Если я как она, то в чем мой талант? Состоит ли он в том, чтобы стать нотариусом, или это может быть что-то… что угодно… другое?

Все же я торопливо натянул капюшон джелабы на голову, взял поднос с хлебом и вышел на улицу. Мир за дверью укутала тьма. Фонарщик еще не успел дойти до нашей улицы, но мне удалось найти дорогу при свете масляных ламп в лавках, которые еще работали. Мимо прошла пара португальских солдат. Они о чем-то ругались на своем гундосом языке. В кармане у меня лежали деньги, которые дала мать, хотя я в них не нуждался, потому что договорился с пекарем мести у него полы за выпечку хлеба. С мамиными деньгами я думал пойти во вторник на базар.

* * *

Если моего отца спрашивали, как он потерял руку, он неизменно заканчивал историю тем, что не жалеет, что выступил против португальского налога. Основания повторить эти слова появились у него, когда однажды летним днем 919 года Хиджры городские глашатаи объявили, что правитель Аземмура отказался платить дань христианам.

– Наконец-то! – сказал мой отец, когда я принес ему эту весть.

Он сидел под гранатовым деревом во дворе, но даже в тени я видел, как радостно блеснули его глаза. Мне редко доводилось видеть отца довольным хоть чем-то, поэтому я сел напротив и, прислонившись спиной к выложенной плиткой стене, смотрел на него.

– Вот что я тебе скажу, Мустафа, – произнес он.

Тут он принялся рассказывать о том, как потерял руку, пересказывая события, произошедшие в день, когда родился я, и которые со слов матери я знал, как Рассказ о моем рождении. Рассказ отца заканчивался на моменте, когда ему отсекли руку и он потерял сознание. На этом месте он мрачно усмехнулся и ткнул в мою сторону пальцем.

– Сын мой, – сказал он. – Нашу страну осаждают кастильцы с севера и португальцы с запада. И, скажу тебе, я бы пожертвовал и второй рукой, если бы это освободило наш город от захватчиков.

Помню, заявление отца меня позабавило, и я счел его всего лишь бравадой книжника. Но на несколько недель он совершенно переменился: он не торговался о цене за свои услуги, не проверял, хожу ли я в школу, сумел избежать тяжелой простуды, которую подхватил мой брат Яхья, а вместо того чтобы спешить в мечеть на таравих[17], задерживался с нами после ужина. Я думал: «Неужели все это лишь потому, что правитель отказался платить португальцам?» Отец и дяди всегда платили налог, когда этого от них требовали, пусть и без удовольствия. Мастерская дядей процветала. Все мои двоюродные сестры нашли выгодные партии для замужества, а в тот год преуспевающий кузнец приходил к отцу сватать Зейнаб. Нашу семью знали и уважали по всему Аземмуру. Разве этого недостаточно? Но мне только исполнилось пятнадцать, и я еще не понимал, что существуют вещи намного более важные, чем личное удобство и общественное почитание.

Новообретенное воодушевление отца не угасло, даже когда на голубом горизонте Аземмура появились пять сотен португальских каравелл. С крыши нашего дома я видел приближающиеся корабли и пузатые белые паруса, усыпавшие линию, где небо сходилось с океаном.

– Если они хотят драки, то они ее получат, – с обычным бахвальством заявил он.

Но в последующие дни их пушки молчали – португальцы решили взять город в осаду. Теперь нам приходилось жить в состоянии неопределенности.

В тот вечер я присоединился к отцу и дядям за ужином, заняв место за круглым медным столиком в тенистом углу двора. Мои младшие братья, уже достаточно взрослые, чтобы есть с мужчинами, опоздали к столу. Яхья нес кувшин и тазик, а Юсуф – полотенце, и они спорили, чья очередь лить воду нам на руки.

– Но ты лил вчера! – пищал Юсуф.

– Зато не разлил при этом половину по дороге, – отвечал Яхья.

– Я никогда не проливаю воду!

– Проливаешь!

– Не ссорьтесь, – буркнул я. – Юсуф, можешь завтра нести кувшин, если на то будет воля Аллаха.

Мы по очереди помыли руки. Чтобы положить конец спору, я разделил близнецов, посадив Юсуфа по правую руку от меня, а Яхью – по левую.

– Во имя Аллаха… – произнес дядя Абдулла и потянулся к блюду с кускусом.

Над курицей и морковью, лежащими в центре блюда, поднимался пар, их сладковатый и острый ароматы смешивались в воздухе. Мы приступили к еде и, слушая рассказ отца об осаде городской гавани, я нарезал для братьев мясо на небольшие кусочки, с которыми им было под силу справиться.

– Разумеется, португальцы хотят удержать Аземмур, – уже в третий раз повторил отец. – Но мы их победим. Вот увидите.

Он воздел к небу указательный палец с налипшими на него зернышками кускуса.

Дядя Абдулла посмотрел на отца со снисхождением, которое всегда приберегал для него, но все же не сдержался.

– Как мы их победим? – спросил он.

– Нашим войском.

– Чьим войском?

– Войском правителя, конечно же.

– Брат, у правителя недостаточно воинов.

Мой отец на мгновение задумался, потом прислонился спиной к стене.

– Мы можем вступить в войско правителя, – сказал он.

– Кто?

– Я, – он решительно ткнул себе в грудь единственным большим пальцем.

– Брось, брат. Ты же не воин.

В этой фразе не было ни издевки, ни злости, но мой отец умолк, словно почувствовав себя оскорбленным.

– Я могу сражаться, – пылко сказал я. – И вы можете, – обратился я к дядям.

Ответил мой младший дядя, Омар.

– Сын мой, чем мы будем драться с португальцами? У них восемнадцать тысяч человек. У них пушки, оружие, порох, доспехи и лошади, а у нас – только наши инструменты. Правитель может выставить от силы человек триста. Мы должны дождаться, пока султан не пришлет свою армию из Феса.

– Да, – лицо моего отца засветилось отчаянной надеждой. – Султан придет нам на помощь. Если на то будет воля Аллаха, он пришлет подкрепление.

Потом отец начал рассказывать нам, как пятьдесят лет тому назад султан послал своего визиря Яхью Аль-Ваттаси, чтобы спасти от португальцев Танжер. Аль-Ваттаси собрал войско со всей страны, вынудил Генриха Мореплавателя[18] отступить, а затем измором заставил сдаться. Это был рассказ о храбрости и решительности, и в устах моего отца все звучало проще простого: собрать всех воинов и броситься на захватчиков.

Я уже собирался ответить, когда Яхья нашел вилочковую кость, на которой можно было загадать желание. Он протянул руку мимо меня, чтобы отдать косточку Юсуфу, который, ничего не подозревая, взялся за ту часть, которую ему протянули, и дернул за нее. Когда кость разломилась, у него осталась короткая часть. Он положил ее на стол перед собой и молча продолжил есть, не обращая внимания на насмешливую улыбку Яхьи. Юсуф был добродушного нрава и всегда попадался на уловки брата-близнеца.

Тогда я посмотрел на отца. Его лицо сияло такой надеждой, что я не нашел в себе смелости сказать, что во вторник на базаре слышал, что султан отправил свое войско подавлять восстание на юге. Блокада нашей гавани уже остановила всю торговлю с христианами и не позволяла доставить товары, оставшиеся на другом берегу Умм-эр-Рбии. Даже курицу, которую мы ели, мне пришлось покупать у купца, для которого я иногда бегал с поручениями, хотя мой отец, постоянно увлеченный разговорами с другими нотариусами и учеными людьми, об этом даже и не подозревал.

Спустя неделю, когда португальские солдаты пошли на штурм, войско правителя почти не оказало сопротивления.

Аземмур пал.

Только тогда мой отец помрачнел.

– Не нужно было полагаться на этого коварного султана, – сказал он.

Султан Мухаммад аль-Буртукали, то есть Португалец, получил свое прозвище потому, что в детстве несколько лет провел в заложниках в Португалии, пока между двумя государствами шли переговоры. Отец сомневался в том, что у человека по имени Мухаммад Португалец доставало воли и способностей воевать с ними по-настоящему. В последующие несколько месяцев мы с отцом беспомощно наблюдали, как на окраине города возник форт, стены которого закрыли нам горизонт, а над башней был поднят белый флаг с красным щитом – знамя короля неверных. Налог был введен снова.

– Терпение, – советовал отец. – Они уйдут. Не могут не уйти.

Мой обожаемый отец оказался прав.

Они и в самом деле ушли, но ни я, ни отец этого уже не увидели.

* * *

После осады Аземмура в глазах моего отца поселилось меланхоличное выражение, которого там прежде не бывало. Укутанный в белую льняную накидку, он тихо приходил в наш шумный дом и уходил из него, погрузившись в мысли, которыми не делился ни с кем из нас. Ничто не доставляло ему удовольствия: на приглашение моего деда посетить Фес он лишь пожал плечами; блюдо с гранатом, с любовью очищенным и сбрызнутым розовой водой, так и осталось лежать нетронутым на столе; чистое бритье в кресле цирюльника больше не вызывало у него улыбки; а новую рубашку с серебряной вышивкой и черными бархатными пуговицами он надевал с такой же торопливостью, как и старую домашнюю рубаху. И ничто не выводило его из себя: ни проказы моих братьев, ни ужасная стряпня моей тети Аиши, ни даже игра моей сестры на тамбурине. Ужасно видеть отца сломленным, просто ужасно, но я был молод и эгоистичен и не вполне понимал, что с ним произошло.

Несмотря на посредственную посещаемость и плохую успеваемость, я все же усвоил основы арабской грамматики, выучил наизусть Коран и был готов к выпуску из школы. Или, наверное, факих устал от меня: я стал самым старшим учеником в школе, потому что все мои ровесники уже давным-давно выпустились. Как бы то ни было, я был сильно взволнован и надеялся, что празднества, которые мы планировали в честь этого события, немного поднимут отцу настроение. Помню, стоял весенний день и воздух был наполнен ожиданием дождя. Я ждал у дверей школы в окружении товарищей и факиха, когда дядя Омар приведет лошадь, белого скакуна, взятого напрокат по такому случаю и украшенного яркими зелеными гирляндами. Я сел на коня, и меня повели по кривым улочкам родного города под приветственные крики друзей и незнакомцев, пока мы не подъехали к дому, где ждал отец. Голубая дверь за его спиной была распахнута настежь – я видел двор, наполненный нашими гостями и соседями, которые громко поздравляли меня и радостно кричали, когда я спешился. Я вошел в гостиную и сел на высокую подушку в окружении гостей.

– Да благословит тебя Аллах, – говорили они.

– Да дарует он тебе долголетие…

– Помню день, когда ты родился…

– Это я вносил его в эту дверь…

– Только поглядите на него теперь!

– Ученый человек…

– Расскажи нам что-нибудь, сынок…

Отец угощал гостей пирожками и сладостями и танцевал, когда заиграли гембри, но мне казалось, что какой-то части его, части более живой и важной, чем рука, недоставало столь же явно, как если бы ее отсекли ножом. Он оставался в задумчивости весь вечер, вынырнув из нее только тогда, когда все ушли, чтобы спросить меня, чем я хочу заниматься в жизни. Мы были одни – дяди провожали факиха домой, а мать и тетя прибирались на кухне. Вокруг нас по полу были разбросаны подушки, стояли пустые блюда и недопитые стаканы.

Я дал отцу ответ, подобающий послушному сыну.

– Отец, – сказал я. – Я буду делать то, что ты сочтешь наилучшим.

– Но ответь мне, сын мой, чем ты хочешь заниматься?

Его взгляд смягчился, и я, ободренный добротой в его глазах, сумел сказать ему:

– Отец, я хочу быть купцом.

– Купцом?

Если бы я сказал, что хочу стать прислужником в хаммаме или уличным музыкантом, он и то не выглядел бы таким удивленным. Он смотрел на меня, не в силах проронить ни слова. Старшие учат нас: если уж суждено утонуть, то пусть это будет глубокий колодец, а не мелкая лужа. Поэтому я продолжил:

– Отец, мне всегда нравилось на базаре. Мне нравится, как торговцы уговаривают покупателей купить товар, рассказывая небылицы, как они убеждают людей купить то, что они даже не считали нужным. А потом – предложение, торг, решение, все, что сопутствует сделке. Вот что мне понравилось бы делать.

– Сын мой, – сказал он. – Жизнь нотариуса благородна. Ты исполняешь закон, который Аллах и Его Посланник даровали нам, и служишь жителям своего города. Это честный заработок, достаточный, чтобы содержать дом.

– Прекрасное занятие, – ответил я.

– Но ты не хочешь быть нотариусом?

– Нет.

– Тогда почему бы тебе не пойти к дядям в столярную мастерскую?

– Я не имею склонности к столярному делу, отец.

В тот день отец долго беседовал со мной. Он убеждал меня стать нотариусом или столяром, говорил, что закон – работа для ума, а столярное дело – работа для рук, в то время как торговля – ни то ни другое. Он предупреждал, что торговля откроет двери алчности, а алчность – бесцеремонная гостья, и с ней приходят все ее злые родичи. Он предлагал мне подумать над родом занятий, к которому семья сможет меня как следует подготовить и который окажет моим родным честь. Но как глухой не слышит предупреждения о приближающейся повозке, так и я не внял его призывам. А у него, видимо, не было больше сил меня убеждать.

– Я пытался вразумить тебя, – сказал он. – Но не смог.

И мой отец попросил своего друга, нотариуса, часто работавшего со знаменитым семейством аль-Диб, представить меня им. Сыновья аль-Диба были самыми удачливыми купцами в городе. Они были потомками беженцев из Португалии и поэтому хорошо знали язык и обычаи этой страны. Они держали товары, купленные у христиан, и продавали их в регионе Дуккала, а купленное у мусульман продавали христианским торговцам. Таким образом пшеница и ячмень, выращенные в Дуккале, отправлялись в Португалию, а Аземмур получал стекло, хлопок и оружие.

В последующие несколько лет я узнал, как сохранять воск от жары и нарезать его, как отличать английское полотно от фламандского, как перевозить стекло из одного конца города в другой, чтобы не разбить, как выбирать ткани, которые купят в Португалии или Испании, как чистить оружие от порохового нагара, чтобы оно выглядело как новое, и, самое главное, как получать наилучшую цену за любой товар, которым торгуешь. Я многому научился за время ученичества и в конце концов стал доверенным партнером аль-Дибов, получая комиссии, которые принесли мне богатство. Я заказал камин в самой большой комнате нашего дома, купил дорогие ковры и серебряные сундуки. Я оплатил свадьбу Зейнаб.

Я чувствовал, что моя мечта наконец-то сбылась, что я стал именно таким человеком, каким хотел, – состоятельным и влиятельным, человеком, чьи договоры составляли раболепные нотариусы. Но со временем я поддался магии чисел и соблазну прибыли. Я заботился лишь о цене вещей, пренебрегая их ценностью. Пока удается, мне стало все равно, что продавать, лишь бы продать дороже, – стекло или зерно, воск или оружие. Или, хоть мне и стыдно об этом говорить, учитывая последующую мою судьбу, рабов.

* * *

Искушение торговать людьми настигло меня однажды весенним утром, когда я договаривался о цене партии пшеницы, которую предстояло отправить в Лиссабон. Земледелец, продававший зерно, мужчина средних лет с узким лицом и тонкими губами, придававшими ему вид скряги, привел с собой троих рабов, которых неожиданно унаследовал от старика-дяди.

– Вы не знаете, есть ли покупатель? – спросил он, приподняв шапку и почесав в затылке.

Судя по акценту, вырос он в глубине страны, где-то к востоку от Хенифры.

– Почему вы хотите их продать? – спросил я.

– Не знаю, что мне с ними делать, – ответил он. – Они слишком старые, чтобы работать в поле. Но вот этот – хороший сапожник, а другие двое умеют обращаться с металлом.

Сапожник был человек небольшого роста с тяжелыми веками, словно его глаза утратили всякий интерес к окружающему его миру. Но оба кузнеца смотрели на меня с молчаливой мольбой, пока я запускал руку в мешки с пшеницей, чтобы оценить ее качество. Солнце светило мне в лицо, капельки пота катились по щекам непрерывным потоком. В ушах стоял рыночный гул: скрип телег, перебранки торговцев, колокольчики разносчиков воды.

– Как насчет такого предложения – всех троих за семьдесят пять? – снова заговорил земледелец.

Я перестал оценивать пшеницу и начал оценивать его. В бороде серебрились седые пряди. Ремень своей кожаной сумки он держал обеими руками, будто боялся, что в любой момент ее могут попробовать вырвать. Он в самом деле собирался продать троих умелых рабов за такие гроши? Неужели он не знал, сколько они стоят? Португальцы закупали рабов сотнями на всех своих торговых факториях вдоль побережья, и он наверняка продал бы всех троих в порту еще до наступления темноты. Или он мог отпустить их и позволить вернуться домой доживать остаток жизни среди соплеменников. Я открыл рот, но вместо увещевания дать этим людям волю назвал цену.

– Шестьдесят за всех троих, – сказал я.

С этой сделки я получил прибыль в сто пятьдесят реалов – больше, чем мне удавалось заработать за одну сделку до тех пор. Меня поразило, насколько все оказалось просто и насколько велика была прибыль. Если я и чувствовал угрызения совести, то смог утихомирить ее, сказав себе, что не совершил ничего такого, чего не делали до меня другие. Султан нашего государства, правитель нашей провинции и знать нашего города – все они владели рабами. Я не внял учению Пророка о том, что все люди – братья и что нет между ними различия, кроме праведности их поступков. Без тревоги и раздумья я обрек этих троих на жизнь в рабстве и отправился в трактир отмечать удачную сделку.

* * *

Однажды летним днем, когда я вернулся домой, мать сидела, склонившись над вышивкой. Я весь день провел в гавани, занимаясь доставкой и оформлением партии ячменя, которая должна была отправиться в Порту, но освободился намного раньше, чем ожидал, и, вместо того чтобы, как обычно, провести вечер в городе, решил вернуться домой. Прогулка от гавани до дома всегда была приятной, но в это время суток на улицах Аземмура все еще кипела жизнь – мужчины продавали пареный нут или вареных улиток со скрипучих тележек, хриплыми голосами выкрикивая цену своего товара; женщины предлагали плетеные корзины или тонкие ткани, вытягивая их перед каждым прохожим в одной руке, а другой придерживая покрывала; дети с кувшинами бегали к фонтану и обратно. Потом я встретил своего старого учителя.

– Как поживает ваш отец? – спросил он меня.

– Он в добром здравии, – ответил я. – Милостью Аллаха.

– Передавайте ему поклон от меня.

– Если на то будет воля Аллаха.

Еще через несколько шагов меня остановил серебряных дел мастер.

– Какой у тебя хороший кафтан, – съязвил он, вынув изо рта палочку лакрицы и сплюнув в лужу по правую руку от себя. – Осторожнее, не запачкай, если вдруг придется заняться настоящей работой.

– Если он тебе так нравится, просто скажи, – рассмеялся в ответ я. – Я тебе его продам.

Свернув за угол на пути к дому, я увидел пекаря.

– Мустафа, – попросил он, – не поможешь мне с этим грузом?

– Конечно! – Я поднял корзины и поставил их на его тележку.

Откуда ни возьмись появился мальчишка-попрошайка.

– Всего монетку, дядя! – обратился он ко мне.

– Беги своей дорогой, – ответил я.

Я закрыл за собой дверь дома и прошел прямо во дворик. Мать оторвалась от желтой ткани, натянутой на раме. Ее игла замерла в воздухе, а мизинец изящно поддерживал натяжение нити. Мама сидела, вытянув ноги перед собой. У нее были девичьи стопы – маленькие и тонкие, а подошвы ног приобрели оранжевый цвет от многолетнего пользования хной. Рядом с ней стояли кувшин с водой и тарелка фиников, последних в летнем сезоне.

– Мир тебе, – сказал я.

– И тебе мир, сын мой.

Я налил себе воды из кувшина, наслаждаясь вкусом лимонных долек, плававших в нем.

– Отец уже дома? – спросил я, садясь напротив матери.

– Он и не уходил, – ответила она. – Он в своей комнате, спит.

Это известие меня опечалило. Когда-то отец был самым усердным человеком в доме – вставал до утренней молитвы, работал над письмами и договорами, а потом встречался с судьями и клиентами до вечера. Но в последнее время его дни становились все короче, а сон – все длиннее. Мне казалось, что в какой-то мере я виноват в том, что он всегда был погружен в меланхолию, и хотелось сделать что-нибудь, чтобы встряхнуть его. Может, купить ему новый шелковый плащ? Или еще одну пару кожаных тапочек?

– А где мальчики? – спросил я.

– Наверху, на крыше, – ответила мать. – Ты сегодня рано вернулся.

– Таможенник в кои-то веки соизволил прийти вовремя, – ответил я.

Его только недавно назначили на должность, и он еще не успел научиться, как некоторые его коллеги, откладывать все дела в ожидании взятки. Но об этом я матери не сказал. Как и отец, она не любила слушать о моих торговых делах.

– Что ты шьешь? – спросил я.

– Пояс для дочери Мусы, – ответила она.

Муса был нашим давним соседом – сапожником по ремеслу и сплетником по призванию. Он никогда не отходил от своей лавки на углу, но каким-то образом всегда видел, как ребенок крадет краюху хлеба, женщина тайком выходит из дома или проповедник покупает кувшин вина. Он слышал все о ссорах между братьями, о взятках судьям и о тайных любовницах. А еще он мог учуять малейший запах огня в очаге в дни поста на Рамадан. Когда я был маленьким и часто нарушал многочисленные правила, установленные отцом, я боялся его, но теперь, повзрослев, стал презирать.

– Она скоро выходит замуж, – сказала мать.

– Кто? – спросил я.

– Я же говорила. Дочь Мусы. Этот пояс – к ее свадебному платью. А ты? Ты когда женишься?

Я взял с тарелки финик и откусил от него кусок, но тут заметил, что мать внимательно, даже пытливо смотрит на меня. Я привык видеть в ее глазах теплый свет, но сейчас они глядели на меня холодно, в упор. Неужели она прослышала о моем недавнем визите в красный дом на краю города? Нет, этого не могло быть. Я бывал там всего раза два или три по настоянию одного из моих поставщиков, который приезжал из аш-Шавийи с превосходной пшеницей и старался воспользоваться всеми видами развлечений, которые были в Аземмуре. В отличие от отца, я не был наделен несгибаемой силой воли, поэтому ходил вместе с этим поставщиком. Но я хотя бы был скрытен. Если, конечно, кто-нибудь – может быть, даже наш сосед Муса – не заметил меня и не сообщил об этом отцу. Это был бы еще один жестокий удар, нанесенный ему блудным сыном. Вдруг я ощутил уверенность в том, что я и был причиной последнего приступа меланхолии моего отца, и стыд наполнил меня отчаянием.

– Мустафа, – повторила мать, отложив вышивку. – Ответь мне. Когда ты женишься?

– В ближайшее время, если на то будет воля Аллаха.

– Но большинство мужчин твоего возраста уже женаты. Я даже слышала от твоего отца, что сын факиха ждет очередного ребенка…

– Ребенка?

– Да, ребенка. Что такого плохого в детях, сын мой?

– Ничего.

– Если бы ты все еще учился, имело бы смысл подождать со свадьбой. Но ты уже работаешь, можешь содержать семью и собственных детей.

– Мама, я хочу заботиться о вас с отцом.

– Пора тебе позаботиться и о себе. Отец может навести справки.

– Нет. Отец неважно себя чувствует. Сейчас не время ему утруждаться из-за меня. Мы можем поговорить об этом, когда ему станет лучше.

Мать набрала воздуха, чтобы что-то сказать, но тут Яхья и Юсуф, услышав мой голос, с громким смехом наперегонки сбежали вниз по лестнице и прервали наш разговор.

– Мустафа! Мустафа! Погляди, какую саблю я сделал! – крикнул Яхья.

– Ты сделал? – насмешливо спросил Юсуф. – А кто сделал рукоять?

– Потише, мальчики, – сказал я. – Отец еще спит.

Я бросил взгляд на двустворчатую дверь его комнаты. Она по-прежнему была закрыта. Изнутри не доносилось ни звука.

– Идемте гулять, – предложил я братьям. – Пусть он отдохнет.

Яхья и Юсуф выскочили за дверь вперед меня, споря уже о чем-то другом, а я все размышлял над тем, как поднять отцу настроение. Идея пришла мне в голову неожиданно, словно кто-то распахнул окно, чтобы впустить свет: я куплю братьям-близнецам новые джелабы и отведу их к факиху нашей мечети. Я разочаровал отца, но они-то уж точно исполнят его мечту и станут, как и он, учеными людьми.