Троих кастильцев, убитых в сражении на Рио-Оскуро, хоронили при бледном свете полумесяца. Церемонию проводил викарий. В кустах пели кузнечики, и старому монаху приходилось повышать голос, чтобы перекричать их неуемный стрекот и быть услышанным.

– Братья мои, – обратился он к собравшимся. – Эти благочестивые и достойные люди верно служили Господу нашему и Его Величеству королю, ибо именно ради этой службы прибыли они в Индию. Они пали в битве, но память об их отваге и самопожертвовании останется навсегда.

Викарий произносил заученные фразы обряда ровным голосом священнослужителя, который провел бо́льшую часть жизни в отдаленных уголках империи, где смерть потрясала своей жестокостью, но случалась так часто, что была обыденностью.

Молодые священники, стоявшие за его спиной, наблюдали за происходящим с ужасом, особенно тот, что размахивал кадилом, – худосочный парень, которого звали отец Ансельмо. Я хорошо его запомнил не только из-за того, что произошло позднее на острове Злоключений, но и потому, что он резко выделялся среди остальных братьев в коричневых сутанах. Он был из них самым молодым и при этом самым высоким, с густыми волосами морковного цвета вокруг выбритой тонзуры, и страдал при этом ужасным и непредсказуемым заиканием. Из-за этого недостатка он время от времени становился объектом шуток, в основном добродушных, хотя иногда людская нетерпеливость и придавала им язвительный оттенок.

Я не стал задерживаться, чтобы посмотреть, как тела опускают в наскоро вырытые могилы, потому что нужно было приготовить ужин для сеньора Дорантеса. Когда я пошел за водой к Рио-Оскуро, то увидел, что индейцы, убитые в бою, человек пятнадцать, были свалены в кучу под кипарисом. От темной груды тел с руками и ногами, торчащими под неестественными углами, несло смрадом разложения. Вонь сдавила горло тесной петлей, и я едва мог дышать. Некоторые тела были обезображены: солдаты отрезали носы, уши или пальцы, чтобы подвесить их на шнурки в качестве талисманов. Вокруг с непрерывным грозным гудением вились мухи. В целом эта груда напомнила мне какое-то потустороннее существо, поджидающее в засаде любого, кто пойдет мимо. Кастильцы и впрямь ходили здесь очень осторожно, не глядя на трупы и не говоря о них, словно боялись взглядом или словом разбудить это чудовище.

В тот вечер я занимался своими делами, но все время думал о том, что и сам мог оказаться в одной из этих трех могил и что мое неомытое и не укутанное в саван тело могли засыпать землей, не подготовив мою душу к встрече с ангелом смерти, под молитвы христиан на чужом для меня языке. Или, если бы сражение закончилось иначе, если бы победили индейцы, возможно, меня свалили бы вместе с остальными под кипарис, оставив на поживу стервятникам и крысам. Обе этих участи были мне отвратительны – я хотел лишь одного: вернуться домой, где можно было бы умереть среди своих соплеменников.

В ту ночь сон ко мне не шел. Вцепившись в новоприобретенный топорик, я ворочался и метался, прислушиваясь к звукам незнакомых животных вдалеке и пытаясь не обращать внимания на вонь от мертвецов, которая начала распространяться по всему лагерю. Едва луна начала приближаться к горизонту на западе, я встал, чтобы развести огонь и приготовить завтрак. Рассвет застал меня на залитом кровью берегу реки, где я собирал вещи хозяина и готовился к походу на царство Апалач.

Сеньор Дорантес путешествовал налегке. Многое из того, что он взял с собой с «Милости Божьей», – одежда, белье, посуда, несколько горшочков целебной мази, несколько хлопковых поддоспешников и весы с набором гирек – умещалось в одну дорожную сумку, которую этот покорный слуга Аллаха должен был нести на собственной спине. Но другие дворяне были не столь практичны. Юный сеньор Кастильо возил в седельной сумке бесценную, но громоздкую шахматную доску – подарок покойного брата. По этой причине он никогда не одалживал ее другим, кто хотел поиграть, и пользовался ею только сам, играя с ближайшими друзьями. Что касается сеньора Кабеса-де-Ваки, казначея, то он взял с собой несколько переплетенных в кожу рукописных тетрадей. В свободное время он всякий раз открывал одну из тетрадей наугад и начинал читать, иногда декламируя стихи Гарсиласо де ла Веги[16] на потеху другим офицерам:

Когда отряд был готов выступать, губернатор пустил индейских пленников по туземной тропе, которая вела вглубь дебрей.

– Ведите нас в царство Апалач, – приказал он.

Он поехал за ними верхом, а за ним, бряцая и скрипя доспехами в тихом утреннем воздухе, последовали офицеры. Серый металл их снаряжения казался в этой глуши неуместным и чужеродным и вызывал тревогу.

Когда солнце поднялось выше, воздух стал жарким и влажным. По мере удаления от реки из-под копыт лошадей начали подниматься облака пыли, отчего дышать стало еще труднее, и я прикрыл нос и рот тряпицей на манер караванщиков, приходивших в Аземмур с юга. Они спешивались на рыночной площади, перекрикиваясь между собой, чтобы напоить животных или поставить шатер, а потом медленно разматывали голубые шарфы, которыми были обмотаны их головы и лица, открывая крашеную бороду, или крючковатый нос, или на удивление молодое лицо. Мы с друзьями бегали к ним, чтобы узнать, какие товары они привезли для продажи в базарный день – были ли это горшки с индиго и аргановым маслом, или золотые и серебряные безделушки, или что-то совсем иное, что-то необычное, такое, над чем мы могли бы ломать головы, сидя всей компанией, щелкая семечки и глядя на поднимающиеся шатры. Воспоминания о родном городе приходили ко мне в необычные моменты, вроде этого, когда я меньше всего этого ожидал, словно скорбь любила заставать меня врасплох. Я пытался прогнать образы из головы, убеждая себя, что стану думать о них только в моменты тишины и одиночества.

– Они съедобные? – вдруг спросил сеньор Дорантес.

Он имел в виду плоды флоридских пальм, которые я срывал по пути, складывая в карман штанов, чтобы съесть на привале. Их странный вкус уже стал для моего языка почти привычным.

Я стянул тряпицу с лица.

– Вполне, сеньор.

Волосы у моего хозяина уже начали отрастать, выглядывая коротенькими прядями из-под шлема. Он ехал с прямой спиной, держа в одной руке повод, а другую положив на бедро. Мы ехали по поляне, но, несмотря на солнце и жару, лошадь дрожала.

– У Абехорро обвисли уши, – сказал сеньор Дорантес.

Он очень любил своего коня, на котором ездил с самой юности в отцовском поместье неподалеку от Саламанки, и очень внимательно следил за его настроением и нуждами. Я вышел из тени хозяина, чтобы получше разглядеть Абехорро. Уши у него и впрямь были опущены.

– Надеюсь, ты не давал ему эти плоды? – произнес сеньор Дорантес тоном, представлявшим собой что-то среднее между предупреждением и угрозой.

– Нет, сеньор.

Туча москитов устремилась ко мне, и я снял красную тряпку с шеи, чтобы отмахиваться от них. Они оказались дьявольски настойчивы – ничего подобного я раньше не видел – и стали сущим наказанием для всех нас. Весь день москиты жужжали вокруг нас, и люди шлепали себя по рукам и ногам, словно процессия кающихся грешников. Мне хотелось раздобыть лимоны и чеснок, чтобы сделать смесь, которой мать каждое лето мазала меня, чтобы защищать от этих паразитов, но, несмотря на все богатства Страны индейцев, лимоны здесь не росли.

– Он мог заболеть из-за плодов этих пальм, – сказал мой хозяин.

– Я его ими не кормил, сеньор.

Словно разоблачая мою ложь, живот Абехорро громко заурчал, и хозяин мрачно посмотрел на меня. Я привязался к Абехорро за время путешествия через море Тьмы, поэтому сердце кровью обливалось при виде того, как он остается голодным даже после кормления. Я дал ему совсем маленькую горсточку плодов. Теперь я приложил ухо к его животу сразу за ребрами, но не заметил ничего необычного в урчании, которое слышал.

– Если с моим конем что-нибудь случится, – сказал мой хозяин, – я тебя выпорю.

В голове возникло непрошеное воспоминание о том, как пороли индейцев. Казалось, я все еще слышал их полные боли вопли, доносившиеся из амбара в Портильо.

И тут Абехорро опорожнил кишечник. Мы с сеньором Дорантесом одновременно обернулись, чтобы посмотреть.

– Твердый и сухой, – сказал я. – Ему нужно больше воды, сеньор. Только и всего.

Сеньор Дорантес прикусил губу. Хотя у реки лошадей напоили вдоволь, во время похода они получали воду по строгой норме, потому что носильщики не могли унести много воды и никто не знал, сколько придется идти до следующего чистого источника.

– Я раздобуду для него воду, – сказал я.

– Как?

– Квартирмейстер – португалец. Я с ним поговорю.

– Хорошо.

Когда я уже развернулся, чтобы уйти, хозяин окликнул меня:

– Эстебанико!

– Сеньор?

– Только не попадись.

Губернатор очень строго относился к нормированию пищи и воды, поэтому, разумеется, нужно было действовать осторожно. Я пошел к концу колонны, пока не нашел квартирмейстера. Это был мужчина средних лет с потным лбом и густой бородой. Я не очень хорошо его знал, поскольку разговаривал с ним только по необходимости. И все же я обратился к нему с просьбой, причем не по-испански, а на его родном языке, который выучил еще ребенком в Аземмуре. Я надеялся заслужить этим его расположение, но в ответ получил лишь вопрос:

– С чего это я должен дать тебе еще воды?

– Я же говорил вам. Конь моего хозяина болен.

– Ты знаешь правила.

– На такой жаре конь околеет. Проявите милосердие, умоляю!

– Милосердие в руках Господа. Я всего лишь распределяю воду.

– Но у меня нет денег.

– У тебя есть это.

Квартирмейстер указал на топорик индейца, пытавшегося убить меня, который я повесил на шею. В Севилье мне, как рабу, не разрешалось носить оружие, но здесь, в Индии, сеньор Дорантес не потребовал, чтобы я отдал туземный топор. Лезвие было изготовлено из известняка, заточенного до такой остроты, что топор легко мог перерубить толстую сосновую ветку, а топорище было раскрашено узором из белых и синих полос. Я положил ладонь на оружие, чтобы не дать квартирмейстеру забрать его. Больше мне нечем было защищаться в случае нападения. Но, подумав о том, что может произойти, если Абехорро заболеет, и о последствиях лично для меня, решил уступить. Квартирмейстер осторожно коснулся лезвия пальцем, и когда оно оставило царапину на коже, восхищенно присвистнул. «Путь забирает топор, – сказал я себе. – Пусть забирает, если этим я помогу Абехорро и избегну порки».

– Молодец, – сказал сеньор Дорантес, когда я сообщил ему, что договорился об увеличении нормы для его коня.

Он не спрашивал, как я добился такого результата. Вместо этого он снова повернулся навстречу солнцу, а я занял обычное место на шаг позади него, в его тени.

* * *

Губернатор приказал пленным индейцам отвести нас в царство Апалач, но вместо этого мы оказались в деревне из крытых соломой домиков, выстроившихся полумесяцем на опушке соснового леса. Она была немногим больше Портильо, рыбацкой деревушки, где я нашел золото. Я заметил, что зола в кострищах белая и мелкая. На солнце сушились кости животных, обглоданные дочиста. Посреди площади стояла одинокая сандалия. Казалось, что цвета деревни – бурые тростниковые крыши, красные одеяла на входах домов и зелень зреющей в полях кукурузы – на жарком воздухе перемешались. У меня закружилась голова, и, чтобы устоять, пришлось ухватиться за седло Абехорро.

– Обыскать деревню, – распорядился сеньор Нарваэс с высоты своего коня, прикрывая глаза ладонью от яркого солнца.

Его паж громко повторил приказ для тех, кто мог не расслышать.

– Обыскать деревню!

Солдаты рассеялись по поселению. Они переворачивали одеяла, хлопали ладонями по шкурам животных, развешенным на шестах, запускали пальцы в корзины с бобами, проверяли кувшины с водой и заглядывали в горшки, но нигде не нашли и следов золота.

Тем временем я привязал Абехорро к дереву и ходил по пятам за сеньором Дорантесом и сеньором Кастильо, обходившими деревню. Они заглядывали в некоторые дома – простые хижины, где не было ничего, кроме постелей из шкур животных, корзин для хранения еды и детских игрушек. Потом они вошли в самую большую хижину, служившую святилищем, с высоким потолком и земляным полом, теперь покрытым следами солдатских сапог. Вдоль дальней стены стояли деревянные идолы: три изображали орлов, еще два – пантер. Вдоль боковых стен под потолком висела дюжина церемониальных головных уборов вроде тех, что мы уже видели в Портильо.

Сеньоры расхаживали по святилищу в поисках хоть чего-нибудь ценного, когда сеньор Кастильо вдруг остановился перед одним из головных уборов. Он выделялся среди остальных, потому что был украшен красными и желтыми перьями попугая вместо черно-коричневых ястребиных. Кожаный ремешок, удерживавший яркие перья, украшало множество бисерин и амулетов, расположенных в несколько аккуратных рядов. Сеньор Кастильо снял головной убор с крючка.

– Дорантес, погляди! – воскликнул он высоким от волнения голосом.

В три шага мой хозяин оказался рядом с другом. Сеньор Кастильо ногтем отковырял один из амулетов и вынес его на свет, который лился в дверь. В воздухе плавали облачка пыли, еле заметно пахнущие сосной. Вдали устало ржала лошадь.

– Золото? – заговорщицким шепотом спросил сеньор Дорантес.

Мне тут же вспомнился тот момент, когда он попросил этого слугу Аллаха совершить грех ради него – подслушать частный разговор. Это случилось в Санто-Доминго на острове Эспаньола, где эскадра остановилась пополнить припасы на пути во Флориду. Сеньор Кабеса-де-Вака, наш казначей, попросил сеньора Нарваэса о беседе наедине, и мой хозяин решил, что тот попытается договориться о месте вице-губернатора новой территории. Пока казначей с губернатором трапезничали в обеденном зале трактира, я сидел под открытым окном и слушал. Я понимал, что в случае поимки хозяин будет отрицать, будто послал меня, и выпорет за то, что шпионил за его друзьями.

День был жаркий и влажный, но, несмотря на струившийся по спине пот и мух, искавших убежища между пальцами моих ног, я не решался и шелохнуться. Я слышал жалобы губернатора на трудности в поиске опытного штурмана.

– Ни один из тех, с кем я разговаривал, не знает западных морей, – говорил он.

Он вышвырнул в окно куриную кость, которая упала в куст слева от меня. Поступок бескультурный, но в его случае не удивительный. Я еще плотнее прижался спиной к стене.

– Я слышал об одном штурмане по имени Мируэло, – ответил сеньор Кабеса-де-Вака. – Он утверждает, что участвовал в экспедиции Понсе-де-Леона и может провести нас к Флориде.

Они обсуждали, как нанять этого человека, до конца обеда. Я не слышал, чтобы сеньор Кабеса-де-Вака просил о месте заместителя или чтобы губернатор обещал ему эту должность, но, когда я передал разговор сеньору Дорантесу, его сомнения только усилились. Мой хозяин был человеком честолюбивым, а честолюбие заставляло его повсюду видеть конкурентов.

Сеньору Кастильо долго не удавалось отодрать остальные золотые амулеты ногтем, потому что они были надежно приклеены к коже.

– Вот, – я предложил ему свой ржавый карманный нож.

– Отлично, – сеньор Дорантес похлопал меня по плечу.

Этот жест, пусть и незначительный, подкрепил ту мечту, которая возникла в моей голове, когда я нашел золото на берегу.

Лишив головной убор украшений, мы вернулись на площадь как раз к тому моменту, когда губернатор объявил, что называет эту деревню Санта-Мария. Он принял амулеты из сложенных чашкой ладоней сеньора Кастильо и принялся разглядывать в резком свете послеполуденного солнца, потом сплюнул на землю.

– Это золото, – подтвердил он.

Амулеты пошли по рукам горстки офицеров и монахов, стоявших рядом с губернатором. В ухо сеньору Кабеса-де-Ваке залетел москит, и тот хлопнул себя, склонив голову набок, чтобы вытряхнуть насекомое, не переставая крутить в пальцах один из золотых амулетов. Викарий заговорил о необходимости поскорее уничтожить языческие идолы в святилище.

– Кто-нибудь еще нашел золото? – тихо спросил губернатор.

Капитаны замолчали и переглянулись. Один из них нашел наконечник стрелы, сделанный из золота, а другой наткнулся на предмет, похожий на небольшую серебряную серьгу, но никто из них не нашел столько золота, сколько сеньор Кастильо.

– Значит, это все, – произнес сеньор Нарваэс.

Сеньор Кастильо откашлялся и, похоже, собирался что-то сказать, но губернатор поднял руку и остановил его. Тонким голосом он приказал привести плотника и пленника. У плотника, прихрамывающего бородача-португальца по имени Алвару Фернандеш, он взял молоток и гвозди. Потом он заставил двоих солдат поставить индейца на колени, и он встал, положив ладони на землю, словно для молитвы.

– Слушай меня внимательно, – сказал губернатор. – Это Апалач?

Пленник кивнул. Он был тощий и очень длинноногий, а на правом плече виднелось круглое родимое пятно.

– Это Апалач? – губернатор присел на корточки перед пленником, чтобы заглянуть ему в глаза.

Пленник снова кивнул. Его глаза напоминали два темных колодца, до краев наполненных вниманием.

– Это не может быть Апалач. Здесь почти нет золота.

На лице индейца теперь отразилось сомнение. Он снова кивнул.

– Ты говоришь правду?

И с этими словами губернатор ударил пленника молотком по мизинцу.

Взвыв от боли, тот отдернул руку, но солдаты удержали его и снова прижали ладонь к земле. Из разбитого ногтя на сломанном пальце сочилась кровь.

Фернандеш, плотник, чьи невинные инструменты превратились в орудия пытки, пошел прочь, к хижинам, а офицеры стояли в ожидании ответа на вопрос губернатора.

– Где Апалач?

Хотел бы я сказать, что воспротивился. Хотел бы я сказать, что потребовал от губернатора оставить бедолагу в покое. Но я боялся открыть рот. «Я теперь раб, – сказал я себе. – Я – не один из них. Я не могу вмешиваться в отношения между испанцами и индейцами».

Губернатор ударил молотком по другому пальцу, не замечая крови, льющейся на землю.

– Сеньор, мне пойти приготовить вам что-нибудь поесть? – шепотом спросил я.

Мне хотелось уйти как можно дальше от этой площади, куда-нибудь, где мне не придется смотреть, что делают с пленником. Сеньор Дорантес меня не услышал или не пожелал ответить.

– Сеньор… – повторил я, на этот раз громче.

Хозяин обернулся ко мне, но не успел ответить.

– Дон Панфило, пожалуйста! – раздался чей-то крик. – Прошу вас!

Это был младший из монахов, отец Ансельмо, наклонившийся вперед так сильно, что, казалось, вот-вот упадет. Все головы повернулись к нему. От волнения он заговорил тонким голосом и начал заикаться.

– П-п-прошу вас… – сказал он. – Эт-т-тот ч-ч-человек не знает ни-ч-ч-чего.

Викарий бросил на отца Ансельмо осуждающий взгляд, и рыжеволосый монах прикусил губу, словно заставляя себя больше не произносить ни слова. Его лицо, уже опаленное солнцем, опасно порозовело. Он опустил взгляд к обутым в сандалии ногам, словно ребенок, получивший взбучку. Где-то неподалеку от деревни раздался крик неизвестного животного. Я не понял, был ли это зверь или птица. Но в остальном было тихо – все офицеры ждали, что ответит губернатор.

Сеньор Нарваэс медленно встал и, потирая уставшие колени, передал молоток пажу.

– Уведите пленника, – распорядился он.

* * *

Но допросы на этом не прекратились – они продолжались еще несколько дней в уединении специально выделенной для этого хижины. Сеньор Нарваэс был предельно терпелив и въедлив. В присутствии по меньшей мере одного из своих офицеров он разговаривал с каждым пленником, а потом сравнивал его ответы с показаниями других. Допросив их всех, он повторил процедуру, возможно решив проверить, не передумали ли они. Всякий раз, когда стража уводила пленника в узилище, появлялся викарий с одним из монахов. Первый шел к губернатору, чтобы расспросить его о ходе расследования, а второй промывал раны индейцев и перевязывал их лоскутами ткани.

Итак, на несколько дней я был избавлен от вида страданий. Я слышал крики, но мне не приходилось смотреть на истязания. И все равно, пока я подметал хижину, отведенную сеньору Дорантесу, перебирал кукурузу для приготовления еды или стирал его одежду последним остававшимся куском кастильского мыла (это была женская работа, на которую обрекло меня рабство и от которой мне не терпелось избавиться), у меня было вдоволь времени, чтобы представлять себе боль пленников. Я знал, каково это – быть выпоротым, возражать, заявлять о своей невиновности только для того, чтобы быть выпоротым еще сильнее, а потом понять, что избиения прекратятся только в случае полного и безусловного подчинения. На моей шее до сих пор остался шрам, оставленный каблуком моего первого хозяина – человека, которого в Севилье почитали как набожного и щедрого. Сеньор Дорантес меня не бил, но это не означало, что так будет всегда. Это всего лишь значило, что до сих пор мне удавалось избегать его гнева.

Мне понадобилось полтора дня, чтобы набраться смелости и притащить индейцам немного еды. Дать им орехи или фрукты я не мог, потому что боялся, что стражники найдут упавший орешек или семечко и начнут расспрашивать пленных, откуда у них еда. С помощью индейской ступки и пестика я растолок немного кукурузы и сделал лепешки, которые спрятал до тех пор, пока караульный не отошел по нужде.

Ночь выдалась теплая и темная. Единственным источником света служили факелы, расставленные вдоль тропинки, которая вела к реке. Когда я проскользнул в узилище, то услышал движения пленников и унюхал их присутствие прежде, чем глаза привыкли к темноте. Двое из них лежали на одеялах в углу и спали или притворялись, что спят. Остальные сбились в кучу и сидели, подогнув колени к груди. Тот, чьи ногти разбили на деревенской площади, узнал меня и отшатнулся, когда я полез в карман. Я достал лепешку и вложил в его перевязанные ладони. Увидев это, остальные тоже потянулись за хлебом. Мне хотелось заговорить с ними, но потребовалось бы провести с ними какое-то время, чтобы понять обороты их языка. Пока же общаться мы могли только молча.

Каким же странным я им, должно быть, казался: не завоеватель, но раб завоевателя, который принес им слабое утешение в виде еды. Возможно, это дало им причину подумать, что я – хороший человек. Но эти пленники не знали, а я не мог им рассказать, что когда-то и сам торговал рабами. Я обрек троих мужчин на жизнь в неволе, даже не задумываясь над собственной ролью в совершенном зле. Теперь, сам став рабом, я терзался жгучим стыдом из-за того, что невольно принес страдания другим. Это моя находка – тот золотой самородок – навлекла на них жестокость сеньора Нарваэса. Синяки и ссадины виднелись у них повсюду – на лицах, на груди, на руках и ногах. Знают ли они, где находится царство Апалач? И готовы ли рассказать об этом губернатору? Если бы я владел их языком, я бы посоветовал им рассказать губернатору все, ведь он был из тех людей, что не останавливаются, пока не исполнят все свои желания. Но той ночью мы не проронили ни слова. Я осторожно вышел и побежал обратно к коврику перед хижиной сеньора Дорантеса, надеясь, что меня никто не заметил.

* * *

Почти не поспав ночью, на следующее утро я был совершенно разбит и дремал в тени дуба. Стояла жара, но дул милосердный бриз. В нескольких шагах от меня сеньор Дорантес играл в шахматы с сеньором Кастильо, и всякий раз, когда кто-то из них брал фигуру соперника, я просыпался от радостных вскриков.

– Вот тебе, Толстячок, – произнес сеньор Дорантес, передвигая коня на доске.

Толстячком он называл сеньора Кастильо, подтрунивая над юношей, который на самом деле был тощ как жердь.

Мой хозяин вообще был мастером давать прозвища. Совенком у него был сеньор Альбанис за глубоко посаженные глаза. Морковкой – несчастный отец Ансельмо за рыжие волосы. Прозвище Кабеса-де-Моно, или «обезьянья башка», тоже придумал мой хозяин, хотя, конечно же, никогда не называл так казначея в лицо. Брату Диего он придумал сразу несколько прозвищ: Курносый – за чуть вздернутый нос, Худышка – за небольшой животик и Тигр – потому что тот был застенчив до робости.

Сеньор Кастильо нарочито потер подбородок, словно ход сеньора Дорантеса его озадачил, а потом с силой опустил на доску свою ладью, взяв коня.

– А что на это скажешь? – Его голос был полон мальчишеской радости.

Окончательно я проснулся, когда мимо нас, возвращаясь с допроса, проходил сеньор Нарваэс. Почему-то он был один, без пажа. На нем был красный дублет, а сапоги выглядели только что начищенными, несмотря на пыль.

– Добрый день, – сказал он с дружелюбной улыбкой.

Он уже шел дальше, когда сеньор Кастильо вдруг вскочил и окликнул его:

– Дон Панфило, можно вас на минутку?

Губернатор сурово посмотрел на юношу. Даже в лучшие дни черная повязка на глазу придавала ему грозный вид, а в минуты раздражения она производила и вовсе отталкивающее впечатление.

– В чем дело, Кастильо?

– Дон Панфило, я заметил, что в Рио-Оскуро сильное течение.

– Так и есть. Но мы справились.

– Да. Но я подумал… Я подумал: а вдруг это приток Рио-де-лас-Пальмас или даже сама Рио-де-лас-Пальмас? Я бы мог взять несколько человек и дойти до устья реки. Мы поискали бы порт Пануко, где могли бы рассказать нашим экипажам, где находимся, и доставить больше продовольствия для похода.

Ответ сеньора Нарваэса прозвучал как смесь удивления и издевки.

– Вы хотите получить от меня продовольствие, чтобы доставить еще продовольствия?

Для меня всегда оставалось тайной, почему губернатор, который всегда приветствовал предложения своих офицеров, считал необходимым унижать юного сеньора Кастильо, а тем более почему сеньор Кастильо не злился на его провокации. Не то он их просто не замечал, не то не желал отвечать. Или он просто был еще молод – так молод, что еще не научился принимать приказы вышестоящих со смирением и уважением.

– Дон Панфило, – сказал сеньор Кастильо, – конечно же, дело не в продовольствии.

– Тогда в чем? Мы вернемся в порт после того, как дойдем до Апалача, не раньше.

Сеньор Кастильо пригладил волосы ладонью и обернулся к сеньору Дорантесу, по-прежнему сидевшему на индейском табурете возле шахматной доски. Доска была прекрасная, изготовленная из полированного черного дерева и слоновой кости, с яркими, четкими белыми и черными клетками. Ветер тем временем усилился, шелестя ветвями деревьев вокруг нас и играя тенями на земле.

Сеньор Дорантес встал.

– Думаю, Кастильо хотел сказать, что, раз мы удаляемся от берега, неплохо на всякий случай разведать путь до кораблей и обратно.

– А если Рио-Оскуро – не приток Рио-де-лас-Пальмас? – спросил губернатор.

– По крайней мере, река приведет нас к бухте, – ответил сеньор Кастильо. – Мы можем оставить на берегу сообщение с указанием, где находимся. Может быть, привязать его к флагштоку, чтобы было заметно с любого проходящего корабля. Просто осторожности ради.

– Хорошо. Возьмите двадцать пять человек и ступайте в порт. Мы задержимся здесь еще на несколько дней, пока я не закончу следствие.

Губернатор удалился, а сеньор Дорантес вернулся к шахматной доске.

– Павлин, – процедил он сквозь зубы.

Прозвищем «Павлин» сеньор Дорантес наградил сеньора Нарваэса, потому что губернатор тщательно следил за своим внешним видом, словно взаправдашний павлин. Но прозвища для меня у хозяина не было. Прозвище нужно для того, чтобы подтрунивать над кем-то со злости или по-дружески, в то время как все обращения ко мне он произносил без тени юмора или иронии: мавр, негр, арап. А обычно он и вовсе никак меня не называл. В этом не было нужды – я всегда был на шаг позади него.