Мать как-то сказала, что мне суждено провести жизнь в странствиях. По ее словам, знаки были с самого моего рождения. В то время отец мой еще только был назначен нотариусом и был столь же честолюбив, сколь и молод, но достойно зарабатывать в Фесе было почти невозможно. Дело в том, что город был переполнен беженцами из Андалусии – мусульманами и евреями, бежавшими от насильственного обращения в христианство. Среди этих беженцев хватало известных законоведов и опытных нотариусов. Поэтому, когда мой отец узнал о том, что город Мелилья, меньше чем в трех днях верхом от Феса, попал под власть кастильской короны, он первым делом подумал, что беженцев в городе теперь станет еще больше, а работы – еще меньше. Он решил, что им вместе с матерью следует переехать на юг, в Аземмур, где родился он, где все еще жили его братья, к которым он бы мог без смущения обратиться за помощью в случае нужды.

Но история моего рождения началась задолго до того, как я появился на свет. Она началась, когда одна империя рушилась, а другая набирала силу. Началась она, как и тысячи других историй, в Фесе. Моя мать Хения была младшей из девяти детей, единственной девочкой и любимицей моего деда. Когда ей исполнилось пятнадцать, он согласился выдать ее замуж за богатого торговца коврами, человека, который, по его мнению, смог бы о ней позаботиться. Но торговец погиб спустя всего три месяца в стычке с двумя солдатами султанской стражи. Ее второй муж, старый и мудрый портной, умер от лихорадки, не прошло и года после свадьбы. Разумеется, несчастные случаи и болезни были делом обычным, но казалось, что на долю Хении уже в раннем возрасте их выпало слишком много. Вокруг начали поговаривать о несчастливой невесте, овдовевшей дважды к семнадцати годам. По мере того как слух распространялся по городу, он обзаводился украшательствами, которых заслуживает любая хорошая история. Моя мать была юной девой невероятной красоты, непревзойденной добродетели и необычайного таланта, умела играть на лютне и знала поэзию, но как ей не повезло в браке!

Когда слух дошел до моего деда, он первый же в это поверил, хотя моя мать была вполне обычной внешности и не обладала особыми музыкальными дарованиями. Он впал в отчаяние, но вскоре решил, что есть простой способ снять с нее это проклятье. Вместо старого и богатого мужа нужно найти ей молодого и здорового. Дед мой был известным свечником, у него покупали свечи лечебница Аль-Маристан, медресе Аль-Аттарин и бани Ас-Саффарин. Однажды утром он доставлял партию свечей в университет Аль-Карауин, когда заметил моего будущего отца Мухаммада, прислонившегося к колонне в главном зале.

Тот просто давал отдых болевшей спине, но в полумраке раннего утра казался вдумчивым и усердным учеником. Пока дед опускал бронзовую люстру и заменял свечи, он завел разговор с молодым студентом. Он узнал, что Мухаммад изучает исламское право, собирается стать нотариусом и, что интереснее всего, живет при университете. Мой дед счел все эти подробности привлекательными: человек целеустремленный, скоро встанет на ноги и, поскольку в Фесе у него нет родственников, наверняка согласится жить с семьей жены. Дед заключил, что Мухаммад идеально подходит для Хении.

Да, мой отец был высок и хорошо сложен, но внешность обманчива. В детстве в Аземмуре он едва пережил корь, а после этого подхватывал любую хворь, которая появлялась в городе. Если он купался в Умм-эр-Рбие, то простужался даже летом. Если бегал по переулкам города вместе с друзьями, то именно он падал и расшибал колено. Если ходил босиком, то неизбежно наступал большим пальцем на случайно оброненный гвоздь. Он был из плотницкой семьи, но его отец быстро решил, что нет смысла учить сына ремеслу, как остальных детей. Так Мухаммад и оказался в городской школе, а потом – в Аль-Карауине. Учеба, похоже, была для него единственным родом деятельности, который не приводил ни к болезням, ни к травмам.

Когда мой будущий отец встретил отца Хении, каждый увидел друг в друге то, что хотел. Мухаммад уже был наслышан о легендарной красоте и многочисленных талантах Хении, поэтому страстно желал удовлетворить свое любопытство. Между тем мой дед думал, что этот миловидный юноша наконец разрушит проклятье, висящее над несчастной дочерью. Последовало приглашение на чай, короткий взгляд сквозь занавеску, и вскоре мои родители поженились. Оправившись от потрясения тем фактом, что моя мать – вовсе не Шахерезада, отец постарался использовать все имевшиеся возможности. Он окончил учебу и, когда не страдал от простуды, лихорадки или усталости, искал работу. Тогда-то он и обратил внимание, что повсюду были выходцы из Гранады. Они обладали не только квалификацией и опытом, но и очарованием чужестранцев, которому мой отец ничего не мог противопоставить. С захватом Мелильи кастильской короной он решил вернуться в Аземмур вместе с матерью, уже беременной мной. Это вызвало большую тревогу среди родни его жены, которая тем временем тоже приходила в себя, обнаружив, что мой отец – вовсе не Антара[8] на белом коне.

Когда они пустились в дальний путь до Аземмура (отец шел пешком, а мать ехала на груженном плетеными корзинами черном ослике, подаренном ей на свадьбу), всю дорогу до побережья за ними следовали черные тучи, словно гнались за ними с одного конца страны до другого. Осень в том году наступила рано. Было прохладнее обычного, и частые дожди задерживали их в пути. До устья Умм-эр-Рбии они добрались лишь ближе к вечеру два дня спустя. Из-за реки одиннадцать минаретов Аземмура, должно быть, казались им гостеприимными хозяевами. Наверняка им не терпелось добраться до дома моего дяди, где они могли бы получить миску горячей похлебки, согреваясь у жаровни. Они устроились под купой смоковниц в ожидании парома. Мать начала ощущать неудобство, но не хотела тревожить отца, потому что по ее расчетам до срока оставалось еще два месяца.

Обычно переправа через реку занимает совсем немного времени, но в тот день, когда отец и другие путники сторговались о цене переправы и погрузили имущество на борт, уже начало темнеть. Когда паром наконец был готов к отходу, появились два португальских всадника, которые вели пленницу. Город Аземмур уже несколько лет находился в вассальной зависимости от Мануэла Счастливого[9], и путникам, изнывавшим от тяжести португальских налогов, был ненавистен вид этих двоих вооруженных мужчин. К тому же пленница была их соплеменницей, молодой женщиной, с которой сорвали чадру, а руки заковали в цепи. На лице и руках алели ссадины.

Солдаты, высокие, облаченные в шлемы и доспехи, казались тяжелыми, может быть даже слишком тяжелыми для того, чтобы переправиться немедленно. Сам паром был небольшим – деревянная платформа, установленная между двумя фелуками, которую с помощью канатов перетаскивали от берега до берега, вмещала от силы дюжину пассажиров, – и скоро стало ясно, что, если солдаты с лошадьми хотят подняться на борт, понадобится высадить одно животное. Паромщик попросил солдат дождаться его возвращения, но они отказались.

Мой отец вмешался: он был одним из двух путников с ослами и испугался, что высадят именно его. Сбивчиво обращаясь к солдатам на их родном языке, он пояснил, что они с моей матерью пустились в путь еще до рассвета, их багаж уже погружен, а паром вернется быстро. Солдаты ответили, что их ждут в гарнизоне и в любом случае они имеют преимущество перед обывателями, тем более вассалами.

Солнце уже начинало клониться к закату, и с минаретов за рекой донеслись призывы к вечерней молитве. Дул холодный ветер. Мой отец натянул на голову капюшон джелабы[10]. Он был учтивым человеком, славившимся умением договариваться – в конце концов, этого часто требовала его профессия. Но в тот день он вдруг по необъяснимой причине решил вступить в пререкания.

– С чего это мы должны уступать? – спросил он у солдат осипшим от волнения голосом и положил руку на уздечку одного из коней. – И в чем провинилась бедная девушка? Зачем вы заковали ее в цепи?

– Как ты смеешь спорить со мной?! – вскричал один из солдат.

Он выхватил шпагу и, несмотря на крики «Подожди! Подожди!» своего товарища, ткнул моего отца в плечо.

В тот же миг отец упал на землю, мать с криками сбежала с парома, а солдат убрал шпагу в ножны. Мать упала на колени рядом с отцом.

– Сиди-Мухаммад![11] – вскричала она. – Сиди-Мухаммад! Ты ранен?

Серая джелаба отца заливалась алым вокруг аккуратного отверстия, оставленного шпагой. Путники и паромщики столпились вокруг, давая советы, цокая языками или толкаясь друг с другом, чтобы получше видеть происходящее.

– Нужно сейчас же везти его через реку.

– Приподнимите его и посадите под той смоковницей.

– Снимите с него тюрбан. Похоже, он слишком туго завязан.

– Брат, дай ему воды.

– Что толку от воды? Он истекает кровью, а не упал в голодный обморок.

– Я хотя бы совет даю, а не просто стою тут, как некоторые.

Моя мать зажала рану ладонями и попросила принести свечу из корзины, чтобы получше разглядеть ее. Мой дед, да благословит Аллах его душу, отправил ее в путь с хорошим запасом своего товара. Португальский солдат спокойно привязал лошадь к коновязи и отправился сгружать осла с парома, но бедное животное прижало длинные уши, повернуло голову в сторону и наотрез отказалось двигаться.

– Помоги мне, – обратился солдат к своему товарищу.

Португальцы вдвоем ухватились за поводья осла и потащили его вперед, но путники ухватили животное сзади на седло.

– Сначала убиваете человека, а потом и его осла хотите украсть?!

Тем временем старший паромщик порылся в седельных корзинах и нашел связку свечей, которую просила моя мать.

Суматоха, видимо, перепугала осла, потому что он вдруг начал реветь. Из чувства товарищества к нему присоединился и второй осел. Любой, кому приходилось держать в хозяйстве осла, подтвердит: кричат они очень громко. Этот рев разносится на много лиг вокруг. Если оказаться рядом с особенно голосистым животным, ощущения могут быть очень неприятными, и именно это пришлось на себе испытать всем, кто оказался на восточном берегу реки Умм-эр-Рбия в тот осенний вечер 903 года Хиджры. От оглушительного шума все заткнули уши, и никто не услышал, как моя мать сказала, что чувствует приближение схваток.

Один из путников, вероятно вспомнив высказывание Пророка, записанное Абу Хурайрой[12], – «если услышите крик петуха, то просите Аллаха о милости его, ибо петух увидел ангела; если же вы услышите рев осла, то обращайтесь к Аллаху за защитой, ибо осел увидел шайтана» – схватил тяжелый камень и бросил его в солдат. К нему вскоре присоединились и другие, хотя уже стемнело и ничего не было видно. Стонал ветер, фыркали лошади, ревели ослы, кричали люди.

Наконец одному из паромщиков удалось зажечь свечу. Он поднял ее повыше. Лошади каким-то образом отвязались и легкой рысью пошли прочь, таща за собой пленницу. Солдаты бросили человека, которого избивали, и побежали за ними следом. Путники расселись, потирая руки и конечности, ушибленные камнями, которые бросали их товарищи. Что же до моего отца, то он все еще лежал там, где упал, и смотрел на происходящее в бессильной ярости.

Паромщики велели всем немедленно возвращаться на паром, пока португальские солдаты не вернулись. Путники занесли на борт моего отца, осторожно усадив его рядом с его пожитками. Моя мать с трудом поднялась следом.

– Поспешите, – сказала она паромщику. – Ребенок вот-вот родится.

Подняли якорь, и паром заскользил по реке, уже ставшей темной, словно оливковое масло в кувшине. К этому времени моя мать испытывала такую боль, что встала на колени и принялась тужиться. Отец спросил, не нужно ли ей что-нибудь.

– Мне нужно домой, – ответила она.

Вот так и вышло, что она произвела меня на свет на пароме, который нес ее с одного берега на другой, рядом с истекающим кровью отцом. Она говорила, что при этом не кричала, что насилие, совершенное над моим отцом, притупило ее боль.

Когда они прибыли в Аземмур, носильщик помог погрузить мою мать, отца и меня на тележку и отвез нас в дом, а наше имущество ехало следом на осле. Когда они въезжали в городские ворота, мать обернулась к отцу:

– Я хочу назвать его Мустафой.

Отец не ответил – он потерял сознание.

Нас всех троих – отца, мать и младенца – перенесли в дом. Дядя Абдулла пошел за доктором, а соседи со всех сторон пришли помогать: мужчины подняли отца и уложили в постель, чтобы ему было удобнее, женщины обмыли, запеленали меня и отдали матери, а дети перенесли наши вещи от ворот во двор.

Доктор был еврей по имени Бенхаим аль-Гарнати, слава о котором распространилась по всему городу за считаные годы. (Зная нелюбовь моего отца к беженцам, никто не сказал, что лечащий его врач прибыл из Гранады.) Бенхаим по традиции одевался в черное и носил длинную бороду, белую, за исключением нескольких черных прядей. Размотав хаик[13], которым моя мать перевязала рану, он разрезал ножницами джелабу и нижнюю рубашку. Рана оказалась очень глубокой – шпага пронзила плечо почти насквозь, и в крови виднелись полоски кожи. Доктор промыл и перевязал рану, но предупредил, что у отца появляются признаки болезни.

– Эта мышца, – произнес он, указывая на плечо, – твердеет. Это нехороший признак. Очень нехороший.

Моих дядей этот диагноз ничуть не удивил. Они знали: если есть хоть малейшая возможность подхватить заразу, мой отец ее не упустит. Несмотря на проливные дожди, доктор приходил проведать моего отца каждый день в течение недели, и с каждым днем выражение его лица становилось все мрачнее.

На седьмой день после возвращения в Аземмур наш дом наполнили гости, чтобы отметить мое рождение. Мужчины собрались вокруг моего отца, читали суры из Корана и просили Всевышнего даровать мне Его благословение. Женщины собрались вокруг моей матери, разрисовывали ей руки хной и дарили амулеты, чтобы защитить меня от зла и несправедливости. Но на следующее утро вернулся доктор. На этот раз – чтобы отрезать моему отцу левую руку. И следующие несколько недель моя мать провела, ухаживая за своими мужчинами, которые оба были беспомощны и полностью зависели от нее.

Впервые мать рассказала мне об этом, об истории моего рождения, когда мне было всего пять лет и я пытался спрятаться в складках ее платья, не желая отцепляться и выходить в одиночку на улицы Аземмура. Тогда она сказала, что я родился на реке, а это могло означать лишь то, что я уже тогда был бесстрашен, а поэтому должен быть смелым и теперь. Она велела мне сбегать в лавку за углом и купить ей светильного масла, хотя уже начинало темнеть.

Но во второй раз она поведала мне эту историю много лет спустя, когда отчаялась вразумить меня и потеряла надежду, что я останусь в Аземмуре. Она говорила, что мне на роду написана жизнь путешественника. Но она с тем же успехом могла бы напророчить, что, родившись в день, когда мой отец воспротивился португальским солдатам, я обречен на жизнь, полную войн, или что, пережив бунт еще до рождения, обречен всю жизнь выживать, или что, родившись от увечного отца, обречен на жизнь, полную страданий. Если бы я мог увидеть ее сейчас, то сказал бы, что на мою долю в конце концов выпали все эти судьбы и что Аллах в бесконечной милости Своей явил множество знамений, хотя она в своем стремлении подготовить меня и себя к тому, что предстояло, заметила лишь два из них.

* * *

О десяти годах, которые последовали после моего рождения, могу сказать только, что это были счастливые, может быть, даже самые счастливые годы моей жизни. Мы жили с дядей Абдуллой и его семьей в старом доме с белеными стенами и скрипучей голубой дверью, на улице, ведущей к городским воротам. В доме всегда пахло хлебом и деревом и стоял постоянный уютный шум – кто-то звал ребенка, или перетирал травы в ступке, или бегал по лестнице в тапочках, или рассказывал истории по вечерам возле жаровни. Дядя Абдулла был старше моего отца на пять лет, но всегда относился к нему с почтением и уважением, словно к старшему. Дядя Омар, средний брат, недавно получил место в гильдии столяров и тоже жил с нами, занимая одну из четырех комнат, выходивших в центральный дворик. Он так и не женился, что очень тревожило мою мать и тетю Аишу. Они часто вслух задавались вопросом, почему он так и не нашел себе жену. Да, у него был ленивый глаз, но, по их словам, одно только это не могло объяснить его нежелания жениться. Потом они негодовали и спорили между собой, чья очередь стирать его одежду, чинить его джелабы или подавать ему еду. А позднее они испытывали глубокое облегчение, потому что его холостяцкая жизнь означала, что в доме меньше ртов, которые нужно кормить.

После того как мой отец потерял руку, в городе его стали звать Мухаммад Однорукий. Казалось бы, это должно было стать препятствием в его деле, но вышло совсем наоборот: прозвище позволяло ему выделиться среди прочих нотариусов, и о нем вспоминали всякий раз, когда требовались его услуги. «Нужно оформить договор? – говорили люди. – Идите к Мухаммаду Однорукому, он обо всем позаботится». Или: «Хочешь развестись с женой – сходи к Мухаммаду Однорукому, он держит язык за зубами». Или: «Можешь поговорить с этим хитрым судьей, если нужно, только возьми с собой Мухаммада Однорукого, чтобы он записал каждое его слово».

С годами о моем отце пошла слава как о надежном и добросовестном нотариусе, чье поведение отражало чувства, наиболее подобающие событию: радость по поводу свадьбы, разочарование при разводе, восторг при подписании нового договора или печаль при расторжении давних отношений. Таким образом отец перезнакомился почти со всеми жителями нашей части города, ведь он общался с ними в самые значимые дни их жизни и был свидетелем их самых личных переживаний.

Иногда отец сдавал своего осла в аренду местным землепашцам или торговцам, чтобы получить дополнительный доход или выручить друга. Мать временами подрабатывала, помогая невестам на роскошных свадьбах, но отец редко ей это позволял, потому что не одобрял таких нарочитых проявлений радости. Аллах благословил родителей еще тремя здоровыми детьми – моей сестрой Зейнаб и братьями-близнецами Яхьей и Юсуфом. Дядя Абдулла, отец четырех дочерей, относился ко мне и моим братьям как к сыновьям, которых у него никогда не было. Жили мы не богато, но, как я уже говорил, счастливо.

Когда мне исполнилось семь, отец принес мне джелабу из лучшей шерсти в Аземмуре и отвел меня к факиху[14] нашей мечети. Отец хотел, чтобы я научился читать, выучил наизусть Священный Коран, а потом поступил в Аль-Карауин, в надежде, что я пойду по его стопам. Мой возлюбленный отец рассуждал, что Аземмур – растущий город, а растущему городу нужны купчие и договоры, и он легко и часто представлял себе, как я занимаюсь их составлением при свечах. Но меня не слишком вдохновлял образ усердного летописца событий чужой жизни. В школе я днем слушал уроки, но слишком часто задавался вопросом, почему мне не разрешают играть на улице, как остальным детям нашего квартала.

Ощущение несправедливости особенно обострялось по вторникам, в базарный день, потому что остальные мальчишки могли бегать где вздумается, разглядывать прилавки с товарами, есть сладости, смотреть на танцоров или заклинателей змей или искать неприятности на свою голову, а мне приходилось сидеть в темной затхлой комнате и слушать факиха. Вскоре я начал прогуливать школу, чтобы предаваться своему любимому досугу – бродить по базару. Там я видел гадальщиков, знахарей, травников, аптекарей и нищих. Они обещали здорового ребенка, жизнь без боли, сговорчивого мужа, покорную жену или путь в рай – возможно, разные варианты одного и того же, но то, что они рассказывали или предсказывали, утешало людей, вдохновляло их, позволяло им представлять себе будущее, в котором они себе прежде отказывали.

В один из вторников на рынке я обратил внимание на новый шатер. Сделанный из пугающе черной ткани, он, в отличие от других шатров в этом ряду, был закрыт. Снедаемый любопытством, я приподнял сбоку полог шатра и незаметно проскользнул внутрь. Не сразу мои глаза привыкли к душной темноте. Зловоние потных мужских тел смешивалось с запахом требухи, доносившимся из соседней лавки. Но вскоре я смог различить пару дюжин зрителей, людей разного возраста и положения, торговцев в льняных накидках, землепашцев в залатанных джелабах и евреев в традиционных черных одеяниях. Они сидели вокруг узкой кушетки, на которой лицом вниз лежал мужчина в одних шароварах. Казалось, он спал. Над ним возвышался высокий знахарь с пронзительным взглядом и широкими ноздрями. На голове его был тюрбан.

Знахарь говорил мелодичным голосом с акцентом, который я по молодости не смог распознать.

– Этот несчастный, – говорил он, – страдает от постоянных болей в плечах и шее. Днем она терзает его и мешает выполнять работу. По ночам она мучает его и не дает уснуть. Что это за жизнь? Я к вам обращаюсь! Как может человек терпеть такие страдания? Старшие учат нас: если ты колышек, терпи удары, но если ты молоток – бей. Сегодня я покажу вам, что вы не обязаны быть колышком. Я начну с подготовки этого человека к лечению.

Он потер ладони – я заметил, что на одной из них был лишний палец, отходящий от большого, – и провел ими по шее и плечам пациента, несколько мгновений глубоко массируя их. Хоть я и слушал его, но не мог оторвать глаз от этого лишнего пальца. Я думал: не больно ли ему? Пользуется ли он им, чтобы брать в руки предметы? Проще или сложнее ему есть и мыться? И, наверное, еще я думал о том, почему знахарь не нашел способа исцелить себя прежде, чем взялся лечить недуги других.

Затем знахарь взял стеклянную чашку, перевернул ее вверх дном, поместил внутрь свечу и подождал, пока стекло не нагрелось.

– Именем Аллаха, – прошептал он и быстрым движением убрал свечу и поместил горячее стекло на спину человека. Кожа поднялась внутри чашки, словно тесто на горячей сковороде. – Хиджама[15] снимает боль, как старую, так и новую, – сказал знахарь. – Она улучшает ток крови в теле, повышает выносливость, возвращает молодость. Если вы упали с лошади и повредили колено, если вы поскользнулись на полу хаммама и ушибли спину, если вы таскаете ящики в порту и переутомили плечи – во всех этих случаях вам поможет хиджама.

Теперь пациент был весь покрыт горячими чашками, которые возвышались разноцветными башенками на черном поле его спины. Хотя в шатре уже стало невыносимо жарко, он не двигался и не жаловался. Я решил, что это хороший знак. Когда знахарь начал снимать чашки, после каждой из них оставалась круглая припухлость.

В шатре воцарилась тишина. Все жаждали увидеть, сработает ли лечение. Пациент сделал глубокий вдох, словно просыпаясь после долгого и приятного сна. Только когда он сел, я заметил, что у него одна рука, но не успел развернуться, как оказался лицом к лицу с отцом. Мы смотрели друг на друга, в равной степени удивленные этой встречей. Знахарь протянул отцу стакан воды.

– Выпей, – сказал он. – Это для твоего здоровья.

Но отец оттолкнул стакан. Здоровой рукой он схватил меня за капюшон джелабы и пинками гнал до самой школы, где, заполучив меня в свои руки, факих лупил меня тростью по пяткам, пока они не опухли. Таково было мое наказание за прогул.

С моим обожаемым отцом часто так бывало. Годы учебы в Аль-Карауине внушили ему глубочайшую веру в важность образования, необходимость дисциплины и истинность нашей веры. В отличие от матери, питавшей меня рассказами о разных былях и небылицах, отец, хоть и любил меня, часто заговаривал со мной только для того, чтобы поправить или дать совет, поэтому я научился держать язык за зубами в его присутствии. Надеясь исцелить меня от любви к базару и пробудить интерес к закону, он начал брать меня с собой на встречи с клиентами. Но я молчал. Молчание научило меня наблюдать. Молчание делало меня невидимым для говорящих. Год за годом я смотрел, как отец пишет договоры для других, и начал задумываться о том, каково быть богатым торговцем, а не простым писцом.