Я покинул Теночтитлан в 945 году Хиджры. Вновь я участвовал в экспедиции к дальним пределам империи в сопровождении губернатора, монахов и всадников. Но на этот раз с нами не было ни солдат, ни поселенцев. Солдат не было, потому что вице-король не хотел платить им жалованье без гарантии прибыли, а поселенцев – потому что он пока не желал рисковать жизнями мирного населения. Вместо этого он отправил с нами больше сотни амигос, которые должны были нести припасы, ставить лагерь, готовить еду, сражаться с противником и вообще выполнять любую работу, которая потребуется. «Амигос» были ацтеками, которые вступили в союз с королем Кастилии против других ацтеков и за свою измену получили право отказаться от истинного имени своего племени, заменив его простым и безобидным испанским словом «друг». Несмотря на свои таланты, амигос не могли знать, что лежит за горной грядой на границе Новой Галисии, равно как и вновь назначенный губернатор Франсиско Васкес де Коронадо или два монаха – отец Марко и отец Онорато. Все они шли в неизвестность, не зная ни местности, ни населявших ее народов, ни языков.

За исключением сорока лошадей, которых привел Коронадо, и мулов, на которых ехали монахи, большая часть нашего отряда шла пешком, отягощенная корзинами с провизией. Поэтому продвигались мы медленно. После долгого безделья в столице мне понадобилось немало времени, чтобы снова привыкнуть к дневным переходам, но я решительно шел на север, останавливаясь только тогда, когда губернатор жаловался, что пора остановиться на привал из-за жары. В такие моменты, пока он промокал пот со лба белым кружевным платком, я сбрасывал часть одежды. Сначала я снимал слишком теплый дублет, потом – украшенную оборками рубашку и, наконец, неудобные туфли и тугой пояс.

После четырех дней пути едва мы вошли в провинцию Новая Галисия, как навстречу попалась группа индейских рабов – тридцать человек, скованных вместе кандалами, быстро перебирали ногами, чтобы поспевать за двумя кастильскими всадниками, ехавшими по бокам. Один из всадников, прищурившись, с любопытством посмотрел на нас. Лицо его было морщинистое и загорелое, а волосы – белые. Другой, помоложе и повыше ростом, смотрел на нас безразлично. Он жевал травинку и ждал, положив руки на луку седла.

Губернатор повел рукой, охватывая жестом и рабов, и их погонщиков.

– Куда это вы направляетесь? – спросил он.

– В столицу, – ответил старший из всадников и утер рукой губы, глотнув из фляжки.

Разные группы индейцев, приведенные разными группами кастильцев смотрели друг на друга кто с завистью, кто с жалостью, кто с отвращением. Зависть исходила от закованных индейских рабов, жалость – от моей жены и других членов нашего отряда, а отвращение – от амигос, считавших, что их положение защищает их от рабства. В своей жизни в разное время я испытывал и зависть, и жалость, но никогда не мог себе позволить отвращения. Я слишком хорошо знал, как бесценна и хрупка человеческая свобода.

– Вы должны расковать их, – сказал отец Марко.

– Они – рабы, святой отец, – ответил младший из всадников и, словно только сейчас заметив, что говорит со священником, вынул изо рта травинку. – Они разбегутся.

– Вы не можете держать их в рабстве, – заявил Коронадо.

– Кто сказал, что не можем?

– Его величество, болван.

Всадники переглянулись поверх голов рабов.

– И чем нам тогда зарабатывать на жизнь? – спросил младший.

Несколько мгновений Коронадо молча смотрел на них.

– Я – новый губернатор, – сказал он наконец.

Всадники не знали, как им поступить после этого заявления. Они слезли с коней и в запыленной одежде подошли к губернатору.

– Вы забираете их у нас? – еле слышно спросил старший.

Коронадо посмотрел поверх них на горизонт. В послеполуденном солнце дорога, булыжники и деревья сливались в неразличимую массу коричневого, желтого и зеленого.

– Вы должны оставаться в своем городе и развивать свои поселения, – сказал он. – Если останетесь в своем городе, я позабочусь о том, чтобы вам прислали помощь.

Потом он покачал головой с усталым видом человека, уже смирившегося с превратностями управления имперской провинцией.

– Ступайте, – добавил он. – Ступайте, пока я не передумал.

Еще до заката мы встретили другую группу. На этот раз Коронадо не давал приказа остановиться, и всадники отвели своих рабов на обочину дороги, чтобы дать нам пройти. Для губернатора эти встречи уже стали досадными неприятностями, но для меня они были пугающим напоминанием о том, от чего я пытался бежать.

* * *

В Гвадалахаре нас встретила ужасная гроза. Дождевая вода стекала на единственную дорогу в городе, превратив ее в одну огромную грязную лужу, а мрачные тучи, висевшие в небе, все никак не хотели расходиться. Белые вспышки молний время от времени освещали наше жилище, отчего наступавшая после них темнота становилась еще более зловещей. Временами казалось, что мы очутились посреди темного болота. Вдобавок ко всем моим тревогам, воздух в Гвадалахаре не нравился Ойомасот. Ее все время тошнило, особенно по утрам.

– Может быть, ты беременна? – спросил я.

Свет из окна падал на ее волосы, придавая им рыжеватый оттенок. Она подняла голову от таза, в котором умывалась, и удивленно посмотрела на меня. Она так привыкла к бездетности, что мысль о беременности даже не пришла ей в голову. Меня ошеломило то, что ребенок, которого мы так долго хотели, выбрал именно этот сложный момент, чтобы возвестить о своем появлении. Я обнял ее и почувствовал, что она дрожит.

– Ребенок… – прошептала она.

– Наконец-то добрый знак, – ответил я.

Но я сдержался и не сказал о том, чего боялся больше всего: что теперь мы рисковали сильнее, чем прежде. Нас со всех сторон окружали люди империи. Нечего было и надеяться одолеть их силой. Здесь требовались другие средства.

В городе нас задерживала не только погода. Как новому губернатору Новой Галисии, Коронадо нужно было выслушать жалобы населения Гвадалахары. А жалоб было много: по словам поселенцев, индейцы или вымирали от оспы и краснухи, или сбегали, чтобы присоединиться к восстанию касика по имени Айяпин. Поля оставались невозделанными из-за нехватки рабочих рук. Поселенцы жаловались, что Айяпин сжигает дома и посевы, не давая добрым, приличным людям вроде них ни дня передышки. А еще в городе не было школы, поэтому многие жены хотели вернуться в более цивилизованные места поближе к Теночтитлану.

Коронадо пообещал все это изменить. Он заявил, что в провинции больше не будет рабства, что индейцы вскоре вернутся к работе, поселенцам будет дано больше земель и выделены деньги на строительство в Гвадалахаре. И, разумеется, он пообещал, что Айяпин будет пойман и наказан, как положено.

– Знайте, – сказал он алькальду в день нашего отъезда, – время людей вроде Гусмана прошло. Есть лучший способ управлять империей.

Эту речь Коронадо заготовил еще в столице, и мне казалось, что чем чаще он ее повторял, тем больше сам верил, что империя несла порядок туда, где властвовал хаос, веру туда, где царило идолопоклонство, мир туда, где процветала дикость, и, раз преимущества этого неоспоримы, все это можно было нести мирным путем. Я ждал, пока он закончит разглагольствовать, чтобы можно было уехать из города и отправиться на север.

* * *

Компостела пришла в упадок. Почти половина домов, стоявших, когда я в прошлый раз был в городе, теперь оказалась заброшена. Людей на улице было совсем немного, и я обратил внимание, что баня, где мне остригли волосы, стояла заколоченной. Я оставил Коронадо в особняке губернатора и повел его заместителей и обоих монахов к казарме. Там я обнаружил пустой флагшток, неохраняемые ворота и пустую караульную будку. Я уже зашел далеко во двор, когда меня заметили часовые: они сидели в тенистой галерее и играли в карты с индейцем. Это оказался Сатосол.

Часовые бросились приветствовать нового губернатора и извиняться за небрежность в охране военного расположения. Они объяснили, что индейцев вокруг больше нет, а большинство поселенцев предпочитает жить на своих плантациях, а не в городе. Неловко перебирая ключи, они открыли двери в комнаты и впустили губернатора и монахов. Но я остался в галерее с Сатосолом. Он был одет в белую рубаху, туго натянутую на животе, которым успел обзавестись с нашей последней встречи. Его глаза блестели любопытством.

– А остальные с тобой? – спросил он.

– Нет.

– Остались в большом городе?

– Кабеса-де-Вака вернулся в свою страну. Дорантес и Кастильо женились на женщинах из своего народа. У них теперь есть поместья недалеко от Теночтитлана.

– Моя сестра вернулась вместе с тобой?

– Нет, она еще с Дорантесом. У нее родился ребенок.

– Мальчик?

– Девочка.

– А моя двоюродная сестра?

Он имел в виду Кеваан, жену Кастильо.

– Она тоже осталась. А ты-то что делаешь в казарме? – спросил я.

Гусмана арестовали уже через несколько недель после того, как мы проехали через его город, поэтому я знал, что разведка, для которой он нанял Сатосола, не состоялась.

– У меня по-прежнему есть комната, – ответил Сатосол, указав на верхний этаж. – И гляди…

Он вынул нож и, чтобы показать его остроту, уколол себе палец. Тут же выступила капелька крови, которую он слизнул.

– Но что ты здесь делаешь? – спросил я.

– То же, что и ты, брат. То, что нужно делать.

– Мы с тобой разные. Брат…

– Тогда что ты здесь делаешь с этими белыми?

– Ты задаешь слишком много вопросов.

Я никогда не был близок с Сатосолом, но все три недели, пока мы находились в Компостеле, он ходил за мной по пятам, выспрашивая, куда я еду и что делаю. Стоило мне продать свою рубашку с оборками, чтобы купить бумагу и чернила, и он спросил, зачем я избавился от такой хорошей ткани. Стоило сесть при свете свечи с пером и бумагой, и он спросил, с каких это пор я стал писцом, как белые. Стоило заговорить с кем-то из спутников на пониженных тонах, и он спросил, что я замышляю. Едва я пошел искать в полях вокруг города дикий чеснок, он спросил, не беременна ли моя жена. Чем сдержаннее были мои ответы, тем настойчивее становились его вопросы, поэтому в основном я старался вообще избегать его.

В Компостеле мы задержались из-за того, что Коронадо расспрашивал поселенцев, почему они покинули свои дома. Они жаловались, что город слишком далеко от плантаций, где им приходилось находиться, чтобы присматривать за работниками. Кроме того, индейцы-рабы были слишком ленивы, чтобы работать, а вольные индейцы не платили податей, наложенных на них законом. Поэтому Коронадо распорядился построить новую казарму ближе к плантациям, наделил поселенцев новыми землями, сказал им получше обращаться с индейцами и заявил, что вернется через несколько недель, чтобы проверить, как исполняются его указания.

* * *

Когда мы прибыли в Кульякан, я первым делом обратил внимание на то, что усы Мельхиора Диаса стали еще длиннее. Теперь их кончики достигали мочек ушей и удерживались на месте с помощью какой-то таинственной смазки. Он стоял посреди пыльной дороги вместе с двумя помощниками, направившими мушкеты в разные стороны. Загон для лошадей по левую руку был пуст. Индейское поселение по правую руку казалось заброшенным. Словно все индейцы, что были в Кульякане, и местные жители, и те, кого привели сюда мы со спутниками, просто исчезли. Но крепость выглядела все так же: приземистая, хорошо охраняемая и кишащая людьми Диаса. Еще не сойдя с лошади, Коронадо спросил у Диаса, почему тот до сих пор не поймал бунтаря Айяпина.

– Потому что ему на смену придет другой, – ответил Диас. – И этот другой может оказаться еще хуже, хоть, понимаю, это и звучит маловероятно. Но поверьте мне, дон Франсиско. Это восстание будет продолжаться, пока положение индейцев остается неизменным. Нуньо де Гусман говорил мне…

– Эпоха Гусмана ушла.

– Да, – согласился Диас. – Уверяю вас, я не из числа его горячих поклонников.

– Мирное завоевание – вот новый путь.

– Да-да. Я сам уже давно об этом говорю, как, надеюсь, Кабеса-де-Вака доложил вице-королю. Но, если прикажете, я разыщу Айяпина.

– Надеюсь, – произнес Коронадо. – Иначе мне, возможно, придется произвести перестановки.

Неприкрытая угроза заставила Диаса нахмуриться. Казалось, эти слова было оскорбительно слышать человеку его возраста и с его опытом жизни на границе империи. Но он не решился возразить и лишь смотрел, как Коронадо передает поводья слуге и входит в казарму.

План вице-короля предполагал, что Коронадо останется в Кульякане на несколько недель, а монахи, амигос и я отправимся в разведку на север. Нам было поручено вернуться с подробным отчетом о землях и в особенности с информацией о тамошних тропах, источниках воды, городах, племенах и союзах между ними. Короче говоря, мы должны были выяснить все, что возможно, чтобы облегчить вход губернатора в новые земли.

Ожидая, пока амигос подготовят припасы для нашего путешествия, я подолгу гулял вокруг города со своими борзыми. К этому времени я уже продал или раздал всю свою кастильскую одежду и расхаживал в кожаной куртке поверх хлопковой рубахи, вроде тех, которые делали племена, населявшие Новую Галисию. Ойомасот тоже избавилась от платьев, которые считала слишком тесными, особенно в ее новом положении. Я заметил, что она стала чаще улыбаться. Она даже составила стишок, когда я приготовил настой тимьяна для одного из амигос. Казалось, моя жена, как и моя жизнь, постепенно возвращается ко мне.

Когда настал день нашего отправления, Коронадо вышел к воротам крепости, чтобы попрощаться. Он напомнил отцу Марко и отцу Онорато, что они должны были тщательно подмечать все, что увидят, и что они должны без всяких сомнений регулярно отправлять сообщения с одним из амигос. Для меня он приберег менее почтительный тон.

– Эстебанико, – сказал он. – Тебе поручено важное задание, и я надеюсь, что ты исполнишь его.

– Я готов.

– Если найдете Семь городов, с тобой будут обращаться хорошо, и ты получишь богатые награды. Но если ты каким-либо образом нарушишь приказы, это будет считаться неповиновением Его Величеству, и тогда я отыщу тебя и накажу так, как ты себе и представить не можешь.

– Я готов, – повторил я.

Он положил ладонь мне на плечо.

– Тогда ступай с Богом.

* * *

К подножью гор мы пришли в самое неподходящее время. Было ветрено и холодно, и нам приходилось идти по скользким тропам. Позади меня двое монахов тянули в поводу своих мулов, но животные шли медленно и неохотно. За ними шли носильщики-амигос с корзинами на головах. Просто чудо, что никто из них не упал и не разбился. Но моя жена была в приподнятом настроении, хотя и отказалась взять меня за руку.

– Я справлюсь, – сказала она. – Я могу.

Ей так же не терпелось оказаться по ту сторону гор, как и мне.

Только когда мы достигли Страны кукурузы, мы сбавили шаг. Тропа пробудила множество приятных воспоминаний о временах, проведенных здесь. Однажды утром, примерно через неделю после начала похода, мы наткнулись на торговца перьями, который узнал нас с Ойомасот, – он торговал с хумано, когда мы гостили у них. От него мы узнали, что последние два года индейцы в этих местах страдали от лихорадки, вызывавшей красные пятна и оставлявшей страшные рубцы. Сотни погибли. Сам он шел в селение Петатлан дальше на севере, где надеялся найти уважаемого лекаря. Поэтому он присоединился к нашему отряду на пути туда.

В Петатлан мы пришли через четыре дня, в полдень. Это был прекрасный город из пяти или шести десятков зданий, построенных из глинобитного кирпича. По стенам на солнце висели коричневые и желтые циновки. На ночь их снимали и использовали как постели. За домами лежали поля кукурузы и бобов, на которых еще трудились работники – крошечные согбенные фигурки среди посевов. Несмотря на многочисленность нашего отряда, старейшины города предложили нам еду и ночлег.

Пока монахи дремали в отведенном им доме, мы с Ойомасот навестили старейшин племени. Разумеется, у нас не было лекарства от оспы, поразившей их племя, но мы слушали их рассказы и делились своими. Мы описали все, что видели в Теночтитлане, храмы, разрушенные кастильцами, чтобы построить собственные, рабов с клеймами на лицах и экспедицию, которую возглавлял Коронадо. Но позднее тем же вечером, вернувшись в дом, где нас поселили, мы застали ожидающих нас монахов.

Ойомасот прошла мимо меня в дом, оставив меня с ними у входа при свете луны. Отец Марко, тот, что постарше, был высокого роста и с глазами навыкате, которые, казалось, примечали все вокруг: мою одежду, мою сумку, даже бутылочную тыкву, которую подарил мне один из старейшин. По-испански монах говорил с акцентом, указывавшим, что он родился во Франции.

– Эстебанико, – спросил он. – Как далеко мы от богатых поселений, о которых говорил Кабеса-де-Вака?

– Это одно из них, – ответил я.

– Петатлан – одно из них? Но он выглядит совсем не так!

– А как он должен выглядеть?

– Он выглядит намного беднее, чем я ожидал.

– По сравнению с кочевьями, в которых мы так долго жили, этот город намного богаче.

– Что ж… Полагаю, все дело в точке зрения. И все же…

Взгляд отца Марко блуждал по сторонам. Коронадо поручил ему присылать подробные письма из каждого города, до которого мы дойдем, и особенно примечать любые ценные украшения, декоративные предметы или товары, которые могли бы указывать на близость Семи золотых городов. Наверное, в тот момент он обдумывал, что написать губернатору в следующем письме.

Другой монах, отец Онорато, намного моложе, никогда прежде не покидал Новой Испании. Он смотрел на меня с любопытством и восторженностью новичка в первый день работы. В нем все указывало на дотошность: прямые брови, острый нос, тонкие губы, неодобрительно сжатые в ровную линию.

Я снял с плеча сумку и положил ее вместе с тыквой у двери.

– Мы используем тыквы в лечении, – пояснил я, не дожидаясь его вопроса.

Именно на эту возможность он и рассчитывал.

– Мне кажется, – произнес он, – то, что вы делаете с индейцами, близко к колдовству.

– Вы видели, чтобы я взывал к каким-то злым духам?

– Ну… – он покосился на отца Марко в поисках поддержки, но старший монах молчал, погрузившись в думы о богатых городах.

– Мне интересно, – продолжал отец Онорато, – что монахи из экспедиции Нарваэса думали о ваших лекарствах? Разве они не считали их оскорблением Господа?

– Монахи не видели, чтобы мы кого-то лечили, – ответил я.

Последовало долгое молчание, за время которого мысли отца Марко наконец проделали путь от вопроса о богатстве к вопросу о Всевышнем: немногие умы способны размышлять и о том, и о другом одновременно. Теперь его выпученные глаза уставились на меня.

– Да, – произнес он. – К тому времени, когда Кабеса-де-Вака попал в эти края, монахи экспедиции Нарваэса уже приняли мученическую смерть.

«Вечно этот Кабеса-де-Вака», – не без горечи подумал я. Его выхолощенный отчет о наших странствиях всегда будет считаться истиной, что бы ни случилось. Я почувствовал, как внутри меня вскипает возмущение.

– Не все монахи погибли, – сказал я. – Один из них остался жить с индейцами.

– Это правда? – спросил отец Онорато, удивленно выгнув бровь.

– Так и было, – ответил я. – Его звали отец Ансельмо. Он был хорошим человеком. Что до остальных монахов, то один утонул на своем плоту, а двоих других съели.

– Съели? – переспросил отец Онорато. – В смысле… каннибалы?

– Да, – сказал я. – Съели.

Выражение ужаса на лице отца Онорато показало мне, что историю будет достаточно лишь немного приукрасить.

– Их тела употребили в пищу в несколько приемов, оставив сердца напоследок, – добавил я, чуть помолчав.

Отец Онорато ошеломленно разинул рот. Ему и в голову не пришло, что кастильцы вроде него могут питаться человечиной, а я не стал разубеждать его в предположении, что каннибалами были индейцы. Я пожелал ему спокойной ночи и вошел в дом, оставив его стоять на месте.

Старики учат нас: без маленьких хитростей не проживешь.

* * *

На следующее утро, когда мы готовились выезжать из Петатлана, отец Онорато заявил, что накануне за ужином съел что-то не то и что ему слишком плохо для путешествия. Он решил остаться в городе, пока мы не вернемся. Мы с отцом Марко вошли в его дом и застали молодого монаха лежащим в постели лицом к глинобитной стене.

– Вооружитесь терпением, – произнес отец Марко, опускаясь на колени рядом с ним. – Боль пройдет.

– Я не могу ехать, – ответил молодой монах, упрямо глядя в стену.

Он натянул на плечи шерстяное одеяло – серый кусок ткани со множеством дыр по краям. Вскоре он застонал.

Отец Марко коснулся скрюченного молодого монаха и зашептал молитву.

– Мы можем задержаться здесь, пока вы не поправитесь, – сказал он.

– Но мы должны сегодня пройти еще десять лиг, – возразил я.

Свет от двери падал в угол комнаты, где наши хозяева поставили кувшин с водой, миску с орехами и горшок, наполненный свежими перцами. Я попробовал один из перцев – он оказался сладкий и приятно хрустел на зубах. Прислонившись к дверному косяку, я ждал.

– Я бы не хотел вас задерживать, – простонал отец Онорато. – Поезжайте без меня, брат. Я дождусь здесь.

Отец Марко неохотно поднялся на ноги и поправил пояс на животе.

– Значит, в путь.

На улице нас ждала Ойомасот, рядом с ней послушно лежали псы. Амигос, сидевшие на корточках в тени, при нашем приближении встали и взяли в руки тюки и корзины. Отец Марко забрался на своего мула и поставил сумку с документами перед собой на седло, словно ребенка.

Мы шли еще четыре дня. За исключением вопросов о земле или тропе, отец Марко хранил молчание. Он лишился общества брата-францисканца, а других кастильцев в нашем отряде не было. Он одиноко сидел на своем черном муле, пока остальные шли пешком. Позади нас горы постепенно таяли в дымке.

К городу Вакапа мы подошли незадолго до заката. Узнав о нашем прибытии от гонцов, посланных из Петатлана, местные жители уже ждали нас на площади. Их приветственные крики и улюлюканье встревожили монаха, и он попросил меня сразу отвести его в дом.

Пир, который задали в нашу честь в ту ночь, был таким же долгим и пышным, как и любой другой пир в Стране кукурузы, поэтому с монахом я поговорил только на следующее утро. Он неодобрительно посмотрел на мои новые бирюзовые серьги.

– Что это? – спросил он.

– Подарок от горожан, – ответил я.

– Ты снова занимаешься знахарством?

– Я помогаю, чем могу.

Он заткнул чернильницу пробкой и начал собирать бумаги. В последние несколько дней он пал духом. Написание отчета о нашей экспедиции оказалось вовсе не таким славным делом, как он ожидал. Свои дни мы проводили на пыльной тропе под солнцем или дождем – смотря что Всевышний пожелал на нас наслать. Разговоры были короткие, жилища – бедные. Труд исследователя требовал терпения и настойчивости, к которым отец Марко не был склонен.

– Если хотите, я могу отправиться в следующее поселение вперед вас, – предложил я.

– Нет, – ответил он. – Нам уже пришлось оставить брата Онорато. Мы должны держаться вместе. Указания губернатора на этот счет были вполне ясны.

– Но подумайте о выгоде для себя.

– Что ты имеешь в виду?

– Вы хотите проповедовать этим людям, но они ничего о вас не знают. Представьте, что впереди вас идет гонец, который оповестит о вашем приходе и расскажет людям обо всем, что вы знаете и что вы можете сделать.

– Я не нуждаюсь в представлении.

– Свирепые индейцы, живущие в этих землях, будут лучше расположены к вам, если вас должным образом представить. И ваша репутация будет расти. Так и поступал Кабеса-де-Вака.

Честолюбие монаха вступило в борьбу с сомнениями и в конце концов победило.

– Как мы будем держать связь? – спросил он.

– Я уже обдумал способ.

Я рассказал ему, что отправлюсь в следующий город вперед него и по пути буду расспрашивать индейцев о Семи золотых городах. Если я услышу или увижу что-нибудь, то отправлю обратно группу амигос с сигналом. Если земля бедна, сигналом станет белый крест размером с ладонь. Если она богата, то крест будет размером в две ладони. Если она очень богата, то крест будет размером в руку. Ну а если и того богаче, сравнима по богатству с Теночтитланом, то сигналом послужит белый крест размером с человека.

Монах согласился. И вот теперь, отделавшись от него, я шел дальше. В каждом городе, куда приходили мы с женой, я отправлял нескольких амигос с крестами все уменьшавшегося размера, пока их не осталось десять человек. Когда мы пришли в индейский город Хавику, я отправил обратно последний десяток, дав им с собой крест размером всего в одну ладонь.

Наконец я избавился от амигос, которые вовсе не были мне друзьями, и моя связь с империей окончательно прервалась.