Холодным зимним вечером я пошел к квартальной печи за углом от большой мечети. Вдоль дальней стены четырьмя аккуратными колоннами стояли соседские подносы с хлебом, и каждый был отмечен каким-нибудь знаком, указывающим владельца: небольшим рисунком, вырезанным на ручках, или цветастым полотенцем для хлеба. В зияющей пасти печи виднелось оранжевое пламя, и, даже стоя у двери на улицу, я чувствовал исходящий от нее жар. Поздоровавшись, я заметил, что подмастерье, мальчишка лет двенадцати или тринадцати, новенький.

– Моханда сегодня нет? – спросил я его.

Но мальчик не ответил. Он положил каравай на лопату и засунул его глубоко в печь к остальным. Я снова спросил о пекаре.

– Где Моханд?

Мальчик обернулся ко мне, при этом задев рукой дверцу печи, и закричал от боли так, что я проснулся.

На миг мне показалось, что крик, который я слышу, принесло эхо из моего сна. Нет, звук доносился из дома. Рядом со мной Ойомасот не шелохнулась. Тишину разорвал новый крик боли. В коридоре еще пахло жареной курицей, которую подавали на ужин, отмечая христианский праздник Рождества. На другом конце дома в кухонную дверь скреблись собаки, просившие впустить их. Я забыл привязать их на ночь. Потом открылась дверь Дорантеса, и он вышел в ночной одежде. Его силуэт вырисовывался на фоне света свечей из спальни. Он напоминал человека, сбившегося с пути по дороге домой. При виде меня замешательство на его лице сменилось облегчением.

– Текоцен, – прошептал он. – Текоцен рожает.

Я кивнул и пошел за Ойомасот.

Роды продолжались всю ночь. Я пошел привязывать собак, но они все лаяли и бегали кругами, словно чувствуя, что происходит внутри, поэтому я сдался и привел их с собой в гостиную. Там я застал Дорантеса, сидящего в одиночестве, завернувшись в испанское одеяло.

– Если будет девочка, – сказал он, – я назову ее Пилар. Или, может быть, Химена. Мою тетю зовут Химена.

В темноте гостиная казалась мрачнее обычного. Я подбросил свежих дров в камин и развел огонь. Пока я занимался этим делом, псы стояли по бокам от меня, а когда я сел в кресло, улеглись у моих ног. Всего за несколько недель я привязался к ним. Когда позволяла погода, я водил их к озеру, вокруг которого они могли набегаться вдоволь. Мне нравились эти прогулки – они давали предлог уйти из гостевого дома, где постоянно говорили о будущем. Мне нужно было время побыть наедине с собой, чтобы решить, как выпутаться из моего положения.

– Помню тот день, когда родился мой брат Диего, – снова заговорил Дорантес. – Мне было тринадцать. Я был со своим учителем в кабинете, когда вбежал слуга и сообщил, что моя мать рожает. Отец на той неделе был в Эстремадуре. Разумеется, я послал за врачом, но того еще не было дома, и пришлось отправить за ним слугу. Я с ума сходил от тревоги. Казалось, что меня бросили одного нести самую тяжелую ношу в мире. Но в конце концов роды приняла прачка. Помню, как она вышла в коридор, чтобы показать мне Диего, завернутого в льняные простыни. Он был такой крошечный. Я боялся дотронуться до него, чтобы не сломать.

– А если будет мальчик? – спросил я. – Как ты назовешь ребенка, если будет мальчик?

Дорантес хотел что-то сказать, но в конце концов не ответил. Через некоторое время он уснул, и я, кажется, тоже, потому что следующее, что я помню, – это скрип открывающейся двери. Уже наступило утро, и в окна пробивались первые солнечные лучи.

– Девочка, – с улыбкой сказала Ойомасот.

Хотя моей жене не хотелось отдавать девочку, еще не обсохшую после родов, Дорантес встал, чтобы взять ребенка на руки. Как же прекрасна она была! Круглолицая девочка с крошечным ротиком и глазами в обрамлении длинных ресниц удивленно осматривала наш суматошный мир. Я отвел взгляд в сторону, но знал, что, как и у Ойомасот, он полон зависти.

Теперь с ребенком на руках, Дорантес снова сел у камина.

– Доброе утро, – заворковал он. – Доброе утро, малышка.

Девочку назвали Химена-Мария, но все стали называть ее Мария Метиска. Ее держали на руках, целовали, нянчили, укачивали, ей пели песни, но к празднику Воскресения Дорантес отправил ее жить в испанский монастырь в десяти лигах к северу от города.

* * *

В тот год весна выдалась ранней. Тучи рассеялись едва ли не за одну ночь, и, едва наступило тепло, на апельсиновых деревьях во дворе дружно раскрылись почки. Дорантес неохотно начал готовиться к отъезду в Севилью, когда вице-король Мендоса прислал весть, что желает видеть нас обоих.

– Интересно, что ему нужно? – спросил Дорантес, когда мы шли из гостевого дома во дворец.

У ворот Дорантес остановился, чтобы проверить, хорошо ли заправлены брюки, а я, опустив глаза, вдруг заметил на земле деревянный амулет в форме ладони. «Странно», – подумал я и подобрал его. Был ли он сделан в Теночтитлане, или его откуда-то привезли? Он был очень похож на амулеты, которые носила моя мать, только у нее они были сделаны из металла, а не из дерева. Я убрал вещицу в карман, сочтя это добрым знаком.

Нас провели в личный кабинет вице-короля, комнату с высоким потолком, где из каждого угла за нами наблюдали украшенные плюмажами статуи ацтекских воинов. На стенах висели портреты короля Карла и королевы Изабеллы и изображение пророка Иисуса в окружении апостолов. Вице-король сидел в кресле, положив ногу на колени слуги-индейца, который подтягивал пряжку на туфле. Толстые ковры, устилавшие полы, глушили любой звук, поэтому ни Мендоса, ни слуга не услышали, как мы вошли. Дорантесу пришлось откашляться, чтобы вице-король обратил на нас внимание. Он жестом отослал слугу и встал.

– А, капитан, – произнес он. – Как хорошо, что вы зашли.

– Благодарю вас за приглашение, – ответил Дорантес.

– Но я слышал, что вы уже нас покидаете? – осведомился вице-король.

– Через несколько недель. Я возвращаюсь в Севилью.

– Не можем ли мы каким-нибудь образом убедить вас остаться еще ненадолго?

– Ваше высочество слишком добры.

– Путь в Кастилию долог.

– Действительно.

– А ожидание пожалования от его величества может быть еще дольше, – голос Мендосы стал серьезным. – Могут уйти годы. Даже десятилетие. Но если вы останетесь в Новой Испании и послужите Короне в другом качестве, ваши усилия будут вознаграждены. Я готовлю экспедицию к Семи городам.

Услышав это название, я почувствовал переполняющее меня смятение. Я уже слышал о Семи городах несколько месяцев назад, но считал их всего лишь легендой, небылицей, которой можно развлекать детей холодными зимними вечерами. Говорили, что в восьмом веке, когда мавры завоевали королевство Португалия, семеро епископов бежали с континента со своими последователями и отплыли на запад за океан. Они достигли обширных плодородных земель, где каждый из них основал город. Эти города добились такого процветания, что их стали называть «Семь золотых городов».

«У Мендосы есть все золото Теночтитлана, но ему хочется еще больше», – подумал я. Во времена моей молодости такая жадность показалась бы мне обычной и даже желательной, но сегодня я нахожу ее лишь отвратительной и пагубной. Это жадность толкнула меня сменить жизнь нотариуса на жизнь торговца, это жадность убедила меня продавать людей в рабство, и это жадность привела три сотни человек из экспедиции Нарваэса к гибели во Флориде.

– Помните историю, которую вы рассказывали нам несколько месяцев назад? – спросил Мендоса.

Мы с Дорантесом переглянулись. За ужинами, на которые нас приглашали, мы рассказывали множество историй о своих приключениях, приукрашивая некоторые из них. Поэтому мы не могли точно сказать, о какой именно истории ведет речь вице-король.

– Вы говорили, что индейцы в постоянных поселениях к северу от Новой Галисии часто рассказывали о городах, сияющих на солнце так ярко, что путнику, глядящему на них издалека, приходится отворачиваться, чтобы не ослепнуть, – с улыбкой произнес Мендоса. – Это и должны быть Семь городов.

– Ваше высочество собирается отправить экспедицию?

– Да, но небольшую. Двое монахов, несколько лошадей, отряд амигос[43]. Ничего большого или сложного. Человеку с вашим опытом это не составит большого труда.

– Это не трудно, – осторожно произнес Дорантес. – И я бы сам вызвался пойти, но злоключения во Флориде и после нее отбили у меня всякое желание исследовать новые земли. Вы не думали о капитане Кастильо?

– На самом деле, да. Но… как бы это сказать?.. Он показался мне слегка мягкотелым. Сколько ему было, когда вы покинули Севилью? Восемнадцать или девятнадцать? Почти треть своей жизни он провел среди индейцев, и мне кажется, что он слишком им благоволит.

– Не знаю, что и ответить, ваше высочество. Кастильо – верный слуга Короны.

– О, это не подлежит сомнению. Он – хороший человек. Просто я не думаю, что он годится для экспедиции, которую я задумал. Мне кажется, вы лучше подходите.

– Ваше высочество льстит мне. Но, как я уже сказал, сейчас я не в состоянии думать об исследовании новых территорий.

– Возможно, мы сможем договориться иначе? Мне сообщили, что индейские женщины, которых вы привели с собой, уже закончили христианское обучение. Они могут стать хорошими проводниками для экспедиции. Но мне нужен еще кто-нибудь, кто поможет монахам и всадникам безопасно пересечь северные земли, кто-нибудь, обладающий властью вроде той, какой обладали вы, когда жили среди дикарей. Кто-то вроде посла, если угодно. Кто-то вроде вашего Эстебана.

Я почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Неужели это и есть та удача, которую сулил мне найденный амулет? Не может ли то, чего я когда-то так боялся, помочь мне вернуть свободу?

– Как щедро со стороны вашего высочества подумать о нем, – ответил Дорантес. – Но Эстебанико со мной уже десять лет, и я так привязался к нему, что даже и не помышлял о продаже. Что же до женщин, то они нужны мне, чтобы присматривать за хозяйством, и я предпочел бы, чтобы они оставались здесь, в столице, где смогут получать дальнейшие наставления от церкви.

– Как пожелаете, – произнес вице-король. – Но помните: его величество весьма благосклонен к тем, кто служит ему во времена нужды.

Мендоса вышел вместе с нами во двор. Заметив его приближение, часовые выпрямились и щелкнули каблуками. Стайка ласточек по очереди ныряла к фонтану, чтобы напиться. Солнце стояло высоко, и вице-король запрокинул голову, подставляя лицо теплым лучам.

– Еще один прекрасный день, – произнес он, а потом добавил, словно только что вспомнил: – Вы помните донью Марию де ла Торре? Милую женщину в черном шелковом платье на приме на прошлой неделе? Она унаследовала от мужа энкомьенду[44], довольно большую – полторы тысячи индейцев. Я был бы очень рад познакомить вас.

* * *

Был теплый летний вечер. Мы с Кастильо сидели во дворике под навесом бугенвиллей, разросшихся на ограждении галереи. С городской площади долетали звуки скрипок и барабанов – музыки для увеселения прохожих. Но в доме было темно и тихо. Слуги еще не начали готовить ужин. Кастильо только что вернулся с прогулки на озере Тескоко с доньей Исабель – дамой, с которой познакомился на одном из ужинов у вице-короля. Теперь он снял черные туфли и белые чулки и энергично чесал левую ногу пальцами правой, пытаясь избавиться от зуда.

– Терпеть не могу носить чулки, – пожаловался он мне.

– Тогда зачем носить их, если они тебе не нравятся? – спросил я.

– Приходится, – пожал плечами он. – Не могу же я ходить по столице с босыми ногами.

В лавандовых кустах что-то хрустнуло, и одна из борзых у моих ног подняла голову, но, ничего не почуяв, уснула снова.

– Понравилась прогулка? – спросил я.

– Да, – ответил Кастильо. – Донья Исабель приплыла сюда из Кастилии, чтобы быть с мужем, членом городского совета, но не прошло и полугода, как его убили, и она осталась в Новой Испании совсем одна. У нее здесь в столице нет семьи, только друзья, которых она успела завести после приезда.

– То есть она – как ты?

– Да. И родом из Тордесильяса, это недалеко от Саламанки.

Сумрак скрывал лицо Кастильо, но по голосу я почувствовал волнение, которое вызвало в нем это знакомство. В кустах завели песни кузнечики. В кухонном окне зажглась свеча, словно дом приоткрыл один глаз и стал наблюдать за нами.

– А что с Кеваан? – спросил я, чуть помолчав.

– Между нами ничего не изменится, – искренне ответил он. – Это совсем другое.

«В Новой Испании все по-другому», – подумал я. Кабеса-де-Вака уехал. Дорантес теперь редко бывал дома, ухаживая за вдовой де ла Торре, которой его представил вице-король. Стул между нами, который обычно занимал он, теперь пустовал. Вдруг ко мне вернулось воспоминание о том дне у каранкавов, когда я проснулся и обнаружил, что он сбежал без нас.

– Ты разговаривал с Дорантесом о нотариусе? – спросил я у Кастильо.

Он облизнул губы. Теперь он казался намного старше, чем во время нашей первой встречи, и, хотя он всегда был очень худым, за время пребывания в Теночтитлане он основательно располнел.

– Я несколько раз спрашивал Дорантеса, почему он не подписывает твои документы, Эстебанико, – ответил он, уставившись в пол.

– И что он ответил?

– Что это не мое дело.

Читатель, я не должен был удивляться такой отповеди, но я удивился. Думаю, в глубине души я еще упрямо цеплялся за веру в то, что наши общие испытания в Стране индейцев навсегда изменили Дорантеса. Мы вместе голодали. Мы вместе дрожали от холода. Мы работали бок о бок у каранкавов и бок о бок пытались лечить индейцев в Стране кукурузы. Но какое бы преображение ни произошло в нем, долгое пребывание в столице с ее бесконечными разговорами о деньгах и власти постепенно обращало все вспять.

* * *

К началу осени Дорантес объявил, что женится на вдове де ла Торре. Кастильо тоже решил, что донья Исабель и ее состояние ему под стать. Трое мужчин, которых я когда-то считал братьями, продолжали жить каждый своей жизнью: искали королевских милостей, женились, приобретали поместья, забыв обо всем, что мы пережили на севере. Но я не мог позволить себе роскоши оставить прошлое позади. Я снова совершил ошибку, доверив свою судьбу другому человеку, и нужно было найти выход из этого положения.

Однажды днем я сидел у окна со своими борзыми, когда пришел Дорантес. Он начал болтать об экспедиции, которую готовил вице-король. Возглавить ее должен был молодой человек по имени Франсиско Васкес де Коронадо, и в ее состав должен был войти монах из Франции, некий Марко из Ниццы, и несколько сотен ацтеков. Вице-король снова предложил Дорантесу продать меня ему, чтобы использовать меня для разведки.

– И что ты ответил? – спросил я.

– Отказался, конечно, – ответил Дорантес.

Тени апельсиновых деревьев за окном начали удлиняться, скоро должно было стемнеть. Лавандовые кусты покачивались на ветру. По двору неслись потоком опавшие листья.

– Но Семь золотых городов… – произнес я. – Какая невероятная возможность!

– Верно, – вздохнул он.

– И если мы с монахом доберемся до них, только представь себе, что мы там найдем. Ты получишь права на все эти богатства.

Упоминание Семи городов заставило Дорантеса надолго умолкнуть. Все его мечты о золоте и славе вернулись, и сопротивляться им оказалось трудно. Возможно, ему снова представилась возможность их исполнить. Возможно, он наконец сможет получить то вознаграждение, которое было ему обещано в Севилье, когда он был моложе. Возможно, он еще сможет прославиться успехом, а не неудачей.

– К тому же кто может отказаться от предложения вице-короля Новой Испании? – добавил я, повернувшись к окну.

– Никто, – ответил он.

Дорантес погрузился в мысли, размышляя о возможностях, открывающихся перед ним: оставить меня при себе в Мексике, где ему приходилось сталкиваться с повседневными делами по управлению поместьем, или отправить на север, где ему может улыбнуться удача. Со своего места над камином за нами невозмутимо наблюдал король Кастилии, уверенный в том, что, независимо от исхода, он получит свою долю.

– Ты прав, – сказал наконец Дорантес. – Ты должен ехать.

Я посмотрел на него: шрам на правой щеке, морщины вокруг глаз, углубившиеся за годы, седина на висках и в бороде. Теперь он стал покусывать нижнюю губу. Я задумался, не научился ли он читать выражение моего лица, как я научился читать его. Я подозревал, что это не так, иначе он понял бы, что я наконец-то решил обрести свободу.

* * *

– Иди сюда, – сказал я. – Иди ко мне.

От Ойомасот пахло лавандой. Новый для нее запах, который она обрела, живя в этом гостевом доме. Но мне он нравился, потому что в нем смешивались воспоминания о старом и новом, о прошлом и будущем. Издалека долетели звуки горна, отмечавшего какой-то очередной триумф империи, но в спальне было тихо, и слышался лишь шелест ее платья. Я расшнуровал ее корсет, но, когда я наконец освободил ее, Ойомасот все равно не повернулась ко мне.

– Что случилось? – спросил я.

– Ты уверен, что твой план сработает?

– Да.

– Ты и раньше обещал.

– На этот раз все будет иначе, – сказал я. – Вот увидишь.