Солнце опустилось низко, и небо приобрело легкий оттенок янтаря. Ветер, еще теплый, несмотря на поздний час, разносил аромат полевых цветов. Я лежал на мягкой траве, положив голову на колени Ойомасот и прижавшись ухом к ее растущему животу. Лежа совершенно неподвижно, я мог слышать тихое биение сердца нашего ребенка. Я ждал этого звука много лет как предвестника новой жизни. На озере неподалеку квакали лягушки и стрекотали сверчки. Мне казалось, что весь мир говорит со мной, рассказывая, что я теперь свободен: свободен, что бы ни случилось дальше. И меня охватывало ощущение покоя.

– Послушай, – сказал я. – Давай я расскажу тебе историю, которую ты сможешь пересказывать нашему ребенку.

Я говорил с Ойомасот на ее родном языке, – языке, который мне пришлось выучить, чтобы выжить, языке, который больше не казался мне чужим. Она посмотрела на меня, и ее длинные волосы коснулись моей руки, отчего по коже побежали мурашки. В ее взгляде читалось любопытство, но в остальном ее лицо не изменилось, оставаясь таким же изящным.

Лучи заходящего солнца окрашивали стены Хавику в оранжевый цвет, – цвет золота, которое слуги империи так отчаянно искали и от которого они так редко отказывались. Из всех мест, где мне доводилось бывать в Стране индейцев, ни одно так не напоминало мне родной город в Барбарии с теснящимися на солнце домами. Я вспомнил Аземмур весной, когда цвел инжир, а поля напоминали зелено-белое море. Как мне хотелось снова увидеть эти поля, лежать на них и слушать гудение пчел, снова искупаться в Умм-эр-Рбие, посидеть на валуне на берегу реки, глядя, как рыба плывет против течения. Как мне хотелось увидеть мать, побывать на могиле отца и прошептать молитву о его душе, посидеть рядом с дядей, собирающим сундук или диван. Как мне хотелось проснуться утром от клича муэдзина, испытать соблазн уснуть снова, а потом почувствовать, как братья расталкивают меня.

Ничего этого у меня больше не будет, но если моя судьба была отправиться на запад и увидеть эту обширную, таинственную и прекрасную землю, то, может быть, моему ребенку будет суждено проделать путь в противоположном направлении и увидеть мою родину, которая будет такой же обширной, такой же таинственной и такой же прекрасной для него… Или для нее? Мысленно я почти мог услышать собственный детский голос, повторяющий за другими детьми в школе, раскачивающимися под мерный ритм стихов Корана: «Аллаху принадлежат восток и запад. Куда бы вы ни повернулись, там будет Лик Аллаха».

Этот миг был совершенен. Это было все мое достояние… И это было все. Меня не заботили дары, полученные мной по пути в Хавику: мешочки с ляписом, кораллами и бирюзой, шкуры и меха. Мне хотелось лишь свободы лежать здесь в высокой траве под темнеющим небом рядом с женой. По другую сторону городских стен Ахку, касик зуни, все еще оценивал известия, принесенные мной, и совещался со старейшинами племени о том, что ему делать.

В тот день, когда мы подошли к воротам, Ахку вышел поприветствовать нас. Это был пожилой мужчина с сединой в волосах, но выступал он с осанкой и энергичностью молодого воина. Он был укутан в красное одеяло, скрепленное на правом плече костяной пряжкой. Позади него стояли трое помощников, которые рассматривали нас с нескрываемым любопытством. Головные уборы у них были скромные, сделанные из простых полос кожи, но на шее висели в несколько рядов ожерелья из кораллов и бирюзы. Ни у кого из них не было оружия, потому что город был укреплен и хорошо охранялся.

Ахку отвел меня в свой дом – милое здание бурого цвета с прислоненными к стенам белыми лестницами, которые вели к дверям на верхних этажах. В его приемной для нас был накрыт стол с жареной кукурузой и печеными бобами, и мы ели и непринужденно разговаривали. Но когда я рассказал ему о белых людях, которые направлялись в его сторону, он встревожился.

– Что им нужно? – спросил он.

– Золото, – ответил я.

– У нас нет золота.

– Знаю. Но они собираются завоевать страну, даже если в ней нет золота. Все земли к югу отсюда уже под их властью. Они заставляют людей возделывать землю, а тех, кто отказывается или берется за оружие, называют бунтовщиками и убивают.

– Откуда ты это знаешь?

– Потому что я жил среди них. Я прибыл в эту страну вместе с ними.

Ахку провел ногтем по губам, одним движением смахивая хлопья сухой кожи. Он переводил взгляд с меня на мою жену и обратно. Мне казалось, что он внимательно изучает каждый жест, каждый вздох, каждое слово. Слуга принес блюдо с жареной дичью, и Ахку подождал, пока мы съедим несколько кусочков, прежде чем заговорить снова.

– Ты сказал, что эти захватчики – белые, но ты сам – черный. Откуда ты так много о них знаешь? Откуда тебе известны их обычаи и намерения?

– Действительно, я совсем не похож на них, – ответил я. – Но я говорю на их языке и прожил среди них достаточно долго, чтобы знать, что они собираются делать. Вы должны мне поверить.

– Даже если то, что ты сказал, правда, зачем ты пришел сюда? В чем тебе выгода предупреждать нас?

– Я ничего не выигрываю. Не я составляю эти вести, я лишь передаю их.

Ахку замолчал. Он прислонился спиной к стене, размышляя надо всем, что я сказал, но лицо его помрачнело, когда он пришел к выводу.

– Пусть белые приходят, если хотят, – сказал он. – Мы и раньше бились с захватчиками, можем сразиться снова.

Его помощники согласно закивали. Город Хавику был не из тех поселений, что можно взять без боя, и они были к этому готовы.

– Но оружием с ними не справиться, – сказал я.

Я объяснил Ахку, что оружие белых намного мощнее всего, что он видел в своей жизни, и что единственным способом спастись было что-нибудь выдумать.

– Историю? – спросил Ахку.

– Да, – ответил я. – Пошлите несколько человек в Вакапу. И пусть у некоторых из них будут боевые раны. Они смогут рассказать отцу Марко, что зуни убили Эстебанико.

– Почему ты хочешь, чтобы мы рассказали им, будто убили тебя? – рассмеялся Ахку. – Думаешь, такая небывальщина отпугнет этого человека?

– Начнем с того, что именно небывальщина и привела их сюда, – сказал я.

Я был убежден, что ничто больше не в силах остановить продвижение отца Марко. Мне хотелось, чтобы монах вернулся к Коронадо с новостями, что он не только не нашел золота на северных территориях, но и что свирепые индейцы Хавику отбили его экспедицию и убили при этом Эстебанико. Тогда слуги империи позабудут о Семи золотых городах. Жители Хавику будут спасены. Эстебанико будет покоиться с миром. Но Мустафа останется и будет волен жить так, как пожелает.

– А если белый человек в Вакапе не поверит в твою историю? – спросил Ахку.

– Поверит, если гонцы будут знать, как ее рассказать, – ответил я.

Ахку сообщил, что должен посовещаться со старейшинами племени, прежде чем принять решение. Все индейцы, с которыми я встречался на этом материке, решали свои дела в совете, поэтому меня это не удивило. Это был обычай, восхищавший меня, хотя я надеялся, что касик примет решение быстро, потому что монах был всего в трех неделях пути от ворот Хавику.

Что бы ни решил Ахку, утром мы с Ойомасот уйдем из города и начнем путешествие домой, в землю ававаре. Мы будем жить среди ее народа, следуя путям, которыми ее предки ходили веками, охотясь там, где охотились они, собирая плоды там, где собирали они, торгуя там, где торговали они. Наш ребенок тоже научится этим традициям. Он научится приветствовать гостей и бороться с захватчиками. Но в первую очередь он научится не вверять свою жизнь в руки другого человека.

Ойомасот коснулась моей щеки.

– Какую историю я должна рассказать нашему ребенку? – спросила она.

Я вспомнил сказки, которые мама так часто рассказывала мне в детстве. Я взял их с собой, когда пересек море Тьмы. Я находил в них силы в ужасные годы лишений и с их помощью находил дорогу всякий раз, когда сбивался с пути. Я рассказывал их, когда мне нужно было утешение или когда мне нужно было дать его другим. Слова вертелись у меня на языке, умоляя, чтобы я дал им свободу. Мне хотелось рассказать своему ребенку историю, чтобы он мог разделить со мной радость и боль, содержащиеся в ней, чтобы он мог чему-то научиться, чтобы он мог рассказывать ее после моей смерти или после смерти своей матери, даже если ему просто нужно будет скоротать время. Мне хотелось рассказать историю, по которой он запомнил бы меня.

И поэтому я попытался рассказать историю о том, что на самом деле произошло, когда я странствовал в сердце материка. Слуги испанской империи преподнесли иную историю своему королю и епископу, своим женам и друзьям. Индейцы, с которыми я жил восемь лет, каждый из них, каждый из тысяч, рассказывали другие истории. Может быть, истинной истории и не существует – только воображаемые, смутные отражения того, что мы видим и слышим, что мы чувствуем и думаем. Может быть, если бы наши переживания во всех их блестящих, великолепных красках каким-то образом можно было объединить, они привели бы нас к ослепительному свету истины. Аллаху принадлежат восток и запад. Куда бы вы ни повернулись, там будет Лик Аллаха. Аллах велик.