Вице-король был не единственным жителем Теночтитлана, недавно удостоенным титула. Эрнан Кортес, чья слава в Новой Испании была непревзойденной, получил титул маркиза дель Валье де Оахака, и он тоже дал ужин в нашу честь. Пир проходил на улице, в саду крепости, построенной над домом сбора дани с ацтеков в Куэрнаваке, в двадцати лигах к югу от столицы. На деревьях, обрамлявших сад, были развешены бронзовые люстры, освещавшие раскинутые под ними столы мягким желтым светом. В центре сада стоял фонтан, вокруг которого ходили по кругу жонглеры, акробаты, шуты и карлики, и каждый, исполнив свой номер, сдвигался вправо, давая возможность другому исполнителю развлекать гостей.

О Кортесе постоянно ходили слухи в столице. Задолго до встречи с ним я услышал о его завоевании и разрушении Теночтитлана, об императоре, которого он убил, о тысячах людей, которых он обратил в рабство и заклеймил, о других тысячах, убитых им в Чолуле, о солдатах, которые, отягощенные слитками золота, утонули в озере, окружавшем город. Еще меня заинтересовала история его двоих сыновей. Оба они носили имя Мартин. Первый Мартин родился от Малинче, проводницы, переводчицы и наложницы Кортеса, женщины, которая помогла ему захватить империю ацтеков. Второй Мартин родился девятью годами позже от доньи Хуаны, кастильской жены Кортеса. Но ходили слухи, что титул Кортеса унаследует второй Мартин.

Наверное, из-за громкой славы я ожидал, что Кортес будет высоким, но он оказался худым, хорошо сложенным человеком среднего роста с маленькими пытливыми глазами. В его манере держаться не было ни намека на гордыню или излишнюю чопорность – качество, странным образом напомнившее мне Нарваэса. Он рассадил нас вокруг себя за небольшим столом, где никто из остальных гостей не мог разделить с нами трапезу или беседу. Рядом с нами стоял один из слуг-ацтеков, тихо отдававший распоряжения разносчикам подать или убрать блюда. Блюда представляли собой смесь кастильской и ацтекской кухни: отваренная на пару дичь и мясо ящериц, завернутая в листья молотая кукуруза, грибы в остром соусе, два вида печеной тыквы и теплый чоколатль, который подавали в чашках с золотыми нитями. Кортес ел очень мало, но задавал много вопросов.

– Как приспосабливаетесь к жизни в столице? – начал он.

– Нас не было столько лет, что мы уже думали, будто никто о нас и не вспомнит, – ответил Дорантес. – Мы точно не ожидали такого чудесного приема в Мехико и стольких приглашений. Должен признать, это немного кружит голову.

Дорантес говорил быстро, так велико было его желание сказать что-нибудь способное заинтересовать или впечатлить знаменитого Кортеса, но теперь он остановился перевести дух, и возможностью заговорить воспользовался Кабеса-де-Вака.

– Но люди придумывают о нас столько ужасных небылиц. Говорят, будто мы околдовали индейцев.

– Поверьте, – ответил Кортес, – в Новой Испании никто не понимает вашего положения лучше, чем я. Обо мне в столице и при королевском дворе ходит столько слухов, что человек более мягкого нрава решил бы вовсе отойти от общественной жизни. Но, согласитесь, каждый из нас должен прилагать все усилия на службе короля. Нужно идти вперед, не обращая внимания на слухи.

Мои спутники с важным видом закивали, словно маркиз сказал что-то очень мудрое или оригинальное. Слава о Кортесе ходила такая, что даже самое банальное замечание встречали благоговейным шепотом.

– Говорят, вице-король не дает вам сидеть без дела, – сказал он.

– Уже несколько недель, – ответил Кабеса-де-Вака.

– Он уже получил от вас показания? – спросил Кортес, хотя что-то в его тоне подсказывало, что ответ ему уже известен.

О том, что в провинции у него повсюду есть шпионы, знали все, а в тех немногих местах, куда шпионам вход был заказан, он обзавелся союзниками, не оставлявшими его в неведении. В конце концов, он прибыл в город задолго до вице-короля и был знаком со многими его чиновниками как в правящем совете, так и в торговых палатах.

– Почти все, – сказал Кабеса-де-Вака.

– Вице-король будет рад получить этот документ, – произнес Кортес и, наклонившись к нам, заговорил более фамильярным тоном: – Разумеется, люди вроде нас, отправляющиеся в экспедиции в неизведанные земли, знают вещи, которые никогда не станут известны писцам. Одно дело – писать о встрече с неизведанным, и совсем другое – встречаться с ним самому. Мы с вами, сеньоры, люди действия. Действия.

Это, казалось бы, обыденное слово мгновенно произвело впечатление на моих спутников. Кабеса-де-Вака, видимо, был особенно падок на лесть. Он сказал Кортесу, что вице-король поручил ему отвезти совместный доклад в Санто-Доминго на острове Эспаньола, где его сможет рассмотреть имперский суд. Оттуда он собирался вернуться в Кастилию.

– Понимаю, – ответил Кортес. – А что собираетесь делать вы, идальго?

– Я все еще пытаюсь найти способ вернуться в Севилью, – ответил Дорантес. – Но это оказалось дороже, чем я ожидал.

Дорантесу оказалось трудно устоять перед испанскими тавернами Теночтитлана – он вернулся к азартным играм, которым в последний раз предавался в Севилье, и уже потратил свою долю выручки от продажи наших сокровищ. В результате он вынужден был написать отцу и попросить денег на проезд, но казалось, что чем ближе становится дата нашего отъезда, тем меньше ему хочется уезжать. Восемь лет назад он мечтал завоевать Флориду и вернуться в Бехар-дель-Кастаньяр с золотом и славой. Теперь возвращение домой не сулило ему ни известности, ни богатства.

– Возможно, я сумею помочь с вашими расходами, – предложил Кортес.

– Это очень щедро с вашей стороны, – ответил Дорантес.

В тоне его голоса слышалось нескрываемое облегчение, и, поняв это, Дорантес покраснел.

– Буду рад помочь, – сказал Кортес.

Поднялся легкий ветер, зашелестевший листвой деревьев над нашими головами и закачавший пламя свечей в люстре над столом. Артисты снова вышли к фонтану, и теперь нас начали развлекать танцоры в масках. Кортес немного понаблюдал за ними и обратился к Дорантесу:

– Говорят, ваш раб знаком со всеми путями на севере и хорошо говорит на местных языках. Это правда?

«Аллах милосердный, – подумал я. – Только не это».

Дорантес склонил голову набок, ошеломленный предложением, скрывавшимся за вопросом Кортеса: если он хотел, чтобы маркиз помог ему с расходами, ему придется взамен отдать своего раба. По реакции Дорантеса я понял, что прежде эта мысль ему в голову не приходила. Но теперь, когда пришла, он хранил молчание.

Я посмотрел на Кастильо и Кабеса-де-Ваку, но они оба отвели взгляды не то не в силах поверить, не то от безразличия. Я не мог понять, поэтому наклонился вперед.

– Мы странствовали вместе восемь лет, – произнес я хриплым голосом, и мне не понравились прозвучавшие в нем умоляющие нотки, сдержать которые я не смог. – Восемь лет, – повторил я.

– Да, – Кортес медленно кивнул. – Я знаю.

Судя по голосу, мое вмешательство его не разозлило и не оскорбило. В его глазах я был полезной деталью, которую ему нужно было добыть. Как Малинче была нужна ему для завоевания Мексики, я был нужен в качестве проводника и переводчика для экспедиции на север, которую он задумал.

Танцоры закончили выступление и теперь перешли направо, уступая место жонглерам в хлопковых юбках и головных уборах из перьев. Разноцветные мячи взлетали из их рук и мелькали в воздухе с такой скоростью, что цвета начинали сливаться. Один из них балансировал с мячиком на носу, одновременно жонглируя семью металлическими кольцами. Другой лежал на спине и жонглировал длинным толстым бревном, подкидывая его ногами.

– Ваше высочество очень добры, – произнес Дорантес, – но я ожидаю вскоре получить деньги от отца.

– Что ж, поразмыслите над моим предложением, – ответил Кортес. – Давайте пока отложим разговор о деньгах. Сейчас будут выступать туземные жонглеры. Вон те двое, что ближе всего к капитану Кастильо, когда-то состояли при дворе Монтесумы, а вон того я нашел в деревне примерно в ста пятидесяти лигах отсюда. Смотрите, сеньоры. Смотрите.

* * *

Через неделю после нашего ужина у Кортеса отчет был закончен, и Кабеса-де-Вака покинул Теночтитлан. Хоть он и не скрывал намерения уехать сразу после того, как даст показания, его отъезд стал для нас неожиданностью. Мы стояли, переминаясь с ноги на ногу, и не знали, какими словами попрощаться с человеком, разделившим с нами невероятное приключение. Но его это, казалось, совсем не беспокоило. Он по-дружески обнял нас и сел на лошадь, купленную за его долю от продажи наших товаров. Это была великолепная лошадь – крупная белая кобыла с изящным изгибом шеи и густой гривой, одна из тех лошадей, что говорят о высоком положении человека.

Взяв поводья в руки, Кабеса-де-Вака обернулся к нам. Теперь он выглядел настоящим кастильским аристократом – в дублете и плаще, брюках и ботинках с пряжками. Дорантес смотрел на него с нескрываемой завистью. Пройдет немало времени, прежде чем до него дойдут вести от отца, а до тех пор придется довольствоваться остатками собственных денег. Более того, вице-король намекнул, что Дорантесу и Кастильо следует переехать ко мне в гостевой дом, потому что на следующей неделе он ожидал гостей с Кубы и комнаты во дворце понадобились ему, чтобы поселить их.

Мне помнится, что это было осеннее утро, но день обещал быть жарким и дождливым. Птицы, обычно певшие в ветвях деревьев, окружавших двор, безмолвствовали. Двое стражников, отягощенных шлемами, кирасами и оружием, прислонились к открытым створкам ворот. Между ними сквозь каменную арку была видна городская площадь, по которой сновали пешеходы.

– Ты взял мои письма? – спросил Дорантес.

– Да, – Кабеса-де-Вака похлопал по седельной сумке. – Я доставлю их твоему отцу.

– Дай знать, когда доберешься до Веракруса.

– Обязательно. Надеюсь скоро увидеть тебя в Кастилии.

– Да будет на то Божья воля.

Кабеса-де-Вака пришпорил лошадь и вскоре скрылся из вида. Дорантес тоскливо посмотрел вдаль, потом развернулся. Мы втроем медленно двинулись в обход дворца к гостевому дому, где должны были обедать вместе с женами. Отъезд товарища, столь быстрый и неожиданный, тяжело давил на нас, хотя за едой мы об этом не разговаривали. В основном мы говорили о том, что делать с подарками, присланными нам разными городскими сановниками, которые мы держали в закрытом шкафу в гостиной: чеканные серебряные вазы, эмалированные блюда, рулоны прекрасных тканей. Это были небольшие знаки благодарности за истории, которые мы рассказывали во время ужинов в нашу честь. Дорантес хотел все продать, хотя это пришлось бы делать скрытно, если он не хотел, чтобы пошел слух о его финансовых затруднениях.

После ужина остальные ушли подремать, а я остался в гостиной с Дорантесом, чтобы поговорить о нотариусе. Солнечный свет лился в открытое окно, и, пока в доме стояла тишина, можно было слышать стрекот насекомых в кустах. Дорантес откинулся на спинку дивана и вытянул вперед ноги. Со стороны он казался человеком после тяжелого рабочего дня, который наконец получил заслуженный отдых. Я заговорил с ним так спокойно, как только мог, хотя ждал этого момента восемь долгих недель.

– Дорантес, – сказал я. – Отчет отправлен. Когда мы пойдем к нотариусу?

Сонное выражение на его лице сменилось удивлением. Он сел, и его голубые глаза уставились на меня.

– Ты знаешь, что вице-король предлагал мне за тебя пятьсот песо? И знаешь, что я ответил? – Он вскинул брови, словно предлагая мне угадать. – Я отказал.

Он посмотрел на меня так, будто ожидал поздравления с этим отказом. Я открыл рот, чтобы сказать что-нибудь, но не смог придумать ничего. Во всяком случае, ничего такого, что могло бы показаться ему вздорным, оскорбительным или даже смешным. Если бы я сказал: «Но ты мне обещал», он мог бы ответить, что я сомневаюсь в его слове, и мы бы поругались. Если бы я сказал: «Я уже достаточно долго жду документы», он мог бы спросить, что за спешка и не строю ли я втайне от него какие-то планы. А если бы я сказал: «У тебя больше нет купчей», он мог бы рассмеяться и ответить, что понадобится всего один или два кастильских свидетеля, чтобы составить новую.

Я тоже откинулся на спинку дивана, утонув в туго набитых камчатых подушках. Комната вокруг меня слилась в мешанину цветов. «Этого не должно было случиться», – подумал я. Теночтитлан должен был стать для меня началом новой жизни. Вместо этого, и почти незаметно для меня, между мной и Дорантесом снова установились прежние отношения. Он снова стоял на солнце, а я должен был отходить в тень. Он снова говорил, а я слушал. Он принимал решения, а я их исполнял. Он снова стал хозяином, а я – рабом.

В этот момент вошел слуга-ацтек и объявил, что привезли подарки от Эрнана Кортеса.

– Так давайте их сюда, – распорядился Дорантес.

Слуга распахнул дверь, и в комнату вошла пара борзых – два пятнистых кобеля месяцев восьми или десяти. Они быстро оббежали комнату, размахивая хвостами, и обнюхали наши руки и ноги и всю мебель. Ошарашенный Дорантес вскочил.

– И что мне делать с собаками? – спросил он.

Слуга не ответил, потому что невозможно было вернуть Кортесу подарок, не оскорбив его.

Я впервые видел борзых в Новой Испании. Их узкие морды напомнили мне барбарийских слюги, с которыми охотятся на зайцев, но окрасом они походили на собак, которых держали капоки. Два воспоминания – об Аземмуре и о Стране индейцев – перемешались во мне так, что погрузили меня в глубокую меланхолию.

Слуга вышел, и Дорантес снова сел. Он ожидал, что я скажу что-нибудь об отказе от денег, и счел мое затянувшееся молчание неблагодарностью. Теперь он ожидал от меня хоть какое-то признание его стойкости перед вице-королем.

– Кто может отказаться от предложения Мендосы? – спросил он, поставив локти на колени.

– Никто.

– Никто в здравом уме, – произнес он.

Теперь он снова встал и пошел к стеклянным дверям. Псы последовали за ним, но он не обратил на это внимания.

– Есть ли в Новой Испании еще один раб, который может утверждать, что сидел за одним столом и с вице-королем, и с маркизом? – спросил он, не оборачиваясь ко мне.

– Нет.

– Или что его причащал сам епископ?

– Нет.

– Найдется ли еще хозяин, позволяющий своему рабу свободно разгуливать по улицам столицы?

– Нет.

– Тогда почему ты хочешь сбежать, как Кабеса-де-Вака? Наберись терпения, Эстебанико. Нам обоим еще предстоят новые приключения.

Он вернулся к дивану и сел. Собаки подбежали обнюхать его руки, но он раздраженно отогнал их и лег на бок. Спустя мгновение он уже спал.

* * *

Когда я вошел в нашу комнату, шторы были задернуты, укутывая ее в голубоватый полумрак. Я на цыпочках, чтобы не разбудить жену, подошел к кровати. Мягкость кастильских простыней в конце концов соблазнила ее, и она начала пользоваться матрасом. Но она не спала. Теперь она села, одетая в белую ночную рубашку, и ее черные волосы разметались по плечам.

– Что сказал Дорантес? – спросила она.

– Ничего, – ответил я.

Мне было стыдно даже взглянуть на нее. Я сел на край кровати и медленно расстегнул пряжки на туфлях. На меня навалилась такая тяжесть, что хотелось просто лечь, уснуть и больше никогда не просыпаться.

– Придумал новую отговорку?

Я медленно расстегивал пуговицы дублета. Каждое движение давалось мне с большим трудом.

– Почему? – спросила она. – Почему ты продолжаешь ему верить?

Я лег на кровать рядом с ней и закрыл глаза. В голове возник образ – осколок прозрачного стекла в зарослях зеленых кактусов в Стране кукурузы. Там я был свободным человеком и странствовал по миру, созданному Всевышним, давая утешение другим людям и получая хлеб насущный взамен. Но каким-то образом я запустил цепочку событий, которые привели меня в этот город, в эту комнатушку, в эту самую кровать. И я не только снова утратил собственную свободу, но и лишил свободы свою жену. Ужас. Невыносимый ужас.

– Послушай, – сказала Ойомасот, положила ладонь на мое лицо и держала ее, пока я не открыл глаза. – Послушай, любовь моя. Чем больше ты его просишь, тем больше ему захочется удержать тебя. То, чего ты хочешь, невозможно выпросить, можно только взять.

На ночном столике стоял кувшин – еще один подарок, присланный нам одним из сановников, которых мы развлекали своими рассказами. Ойомасот налила мне стакан воды, обтерла донышко ладонью и протянула его мне.

– Выпей, – произнесла она. – Выпей, ты весь горишь.

Я сделал глоток, повернулся набок и уснул без снов.

Когда несколько часов спустя я проснулся, первая мысль, которая пришла мне в голову, была о том, что я потерял все. Я потерял журчание реки Умм-эр-Рбия, вид одиннадцати минаретов, шум базара, вкус фиников, только что сорванных с дерева, жемчуг росы, будившей меня, когда я засыпал на крыше нашего дома жаркими летними ночами. А еще я потерял бескрайнее пространство зеленых трав, вкус оленины, добытой собственными руками, вечерний бой барабанов у костра. Я отказался от права идти туда, куда вздумается, от права заниматься тем трудом, которым я хочу, от права молиться так, как мне хочется. Я принес жену в жертву собственному честолюбию. Я добровольно вернулся во тьму.

Все пропало.

Но внутренний голос сказал мне: «Нет, не все».

Кое-что у меня еще оставалось. Моя история. Я путешествовал по Стране индейцев и видел множество вещей, которые мои спутники предпочли пересмотреть, приукрасить или замолчать. То, что было изменено, извращено или выброшено, составляло сердце нашей истории, часть, которую было невозможно объяснить, но можно было только рассказать. Я мог рассказать ее. Я мог исправить несправедливость. И так я начал писать собственное повествование. На каждую ложь, которую я услышал об имперской экспедиции, что привела меня на край света, я отвечу правдой.