Многое произошло в Старом Свете за время нашего отсутствия, и за неделю, прошедшую после прибытия в Мехико, мы наконец узнали о некоторых событиях. Король Англии вырвался из-под власти Церкви и женился на блуднице по имени Анна Болейн. В Риме провозгласили нового папу, который объявил индейцев существами, наделенными разумом. В Барбарии умер султан Мухаммад аль-Буртукали, оставив трон и раздираемую усобицами страну своему брату Ахмаду аль-Ваттаси. Оттоманы отняли у персов Багдад. Высоко в Андских горах Писарро привязал императора инков к столбу и удушил на виду у его подданных.

А здесь, в прекрасном городе Теночтитлане, Антонио де Мендоса стал вице-королем Новой Испании. Это был новый титул, придуманный королем, чтобы сделать Мендосу самым могущественным человеком в этих местах. Но пользоваться этой властью было нелегко, пока рядом выжидал Эрнан Кортес, несравненный и уважаемый герой завоевания. Хоть мы и провели в городе всего неделю, я уже успел наслушаться о соперничестве между этими двумя вельможами и о желании Мендосы прославиться.

Поместье Мендосы, как я обнаружил при первом посещении, вполне соответствовало его положению. Построенное из камней дворца Монтесумы, это внушительное белое здание было длиной с целую площадь. Вдоль дорожек, которые вели к входу, выстроились стражники, приветствовавшие нас кивками, когда мы проходили мимо. Когда мы с Дорантесом подошли к входу в главный зал, свет десятка канделябров ослепил меня, поэтому первым, что я заметил, когда вошел, были звуки музыки – веселая мелодия, исполняемая на скрипках музыкантами, которых я пока не видел. К нам сразу же подошли несколько колониальных чиновников, ожидавших, пока вице-король представит их, чтобы пожать нам руки. Потом настала очередь священников, городских чиновников и ацтекской знати. Стоявшие вдоль стен кастильские дамы, одетые в платья из тонкой тафты, время от времени перешептывались, прикрываясь кружевными веерами. В воздухе стоял запах горящих свечей и беззастенчивого честолюбия.

Когда объявили начало ужина, Мендоса подвел нас к пиршественному столу, указывая, где сесть каждому из нас: Кабеса-де-Ваке – напротив доньи Марии, жены вице-короля, Дорантесу – рядом с ней, Кастильо – напротив него, а мне – рядом с Дорантесом. Остальные места за столом заняли колониальные чиновники и знатные ацтеки. Количество ножей и вилок возле моей тарелки поставило меня в тупик, и мне приходилось наблюдать за соседями, чтобы понять, какими и для чего следует пользоваться. Особое неудобство доставлял мне гульфик на новых штанах. Поэтому я говорил мало, но до меня долетали обрывки разговоров людей, сидевших за столом.

– Вино из Вальядолида. Вы его пробовали?

– В наши дни за ценами на лошадей просто не угнаться.

– В этих людях нужно прежде всего искать верность. Верность – это главное.

– Моя матушка просила вам кланяться, дон Антонио.

– Ох, в этом городе шум стройки не стихает никогда.

После третьей или четвертой перемены блюд вице-король обратился к теме, которая, как было ясно из его тона, занимала его с самого нашего прибытия в Мехико. Он был уроженцем Гранады и пришепетывал на андалусский манер.

– Сеньоры, – объявил он. – Мы имеем честь приветствовать здесь выдающихся исследователей. Более того, город полон слухов о вашем удивительном путешествии. Возможно, вы даже слышали некоторые из них. Невозможно переоценить важность получения официального отчета о том, что произошло. Мои заместители соберут ваши показания в совместный отчет для его величества, чтобы он мог узнать о судьбе экспедиции Нарваэса. Надеюсь, что вы приложите все усилия, чтобы точно указать даты вашего путешествия и пройденные расстояния. Любые подробности, которые вы сможете дать о природе и климате пройденных вами земель, о характере и численности народов, населяющих их, об их языках и образе жизни, – все это окажет нам неоценимую помощь в умиротворении северных территорий.

Эти слова привлекли внимание Кабеса-де-Ваки.

– Вы планируете новую экспедицию? – спросил он.

– Не сейчас, – ответил вице-король. – Но процесс укрепления северных границ империи не прекращается никогда.

Судя по его тону, умиротворение индейцев было тяжким бременем, которое он давно уже решил нести с честью.

– К сожалению, нам приходится иметь дело с одним особенно сложным препятствием, – с легкой грустью добавил он, крутя между пальцами кубок с вином и склонив голову набок.

– Полагаю, мы уже знакомы с этим препятствием, – предположил Кабеса-де-Вака.

– Гусман своеобразен, не правда ли? – улыбнулся вице-король. – Вы знаете, что его провинция почти полностью лишилась индейского населения? Он разбрасывается лицензиями на отлов рабов с такой же легкостью, с какой пьяница разбрасывается цветами. Может быть, вы укажете это в своих показаниях для Его Величества? Вы ведь могли бы мимоходом упомянуть, что Нуньо де Гусман скверно управляет вверенными ему землями и индейцами, не так ли?

Предложение изменить свои показания застало Кабеса-де-Ваку врасплох, и он не знал, как ответить. Он уставился на фарфоровую тарелку, на которой на подушке из лавровых листьев сидела нетронутой маленькая птичка, украшенная жареным миндалем, поблескивавшим, словно золото. Подошел слуга, чтобы долить в его бокал вина, но Кабеса-де-Вака даже не поднял голову и никак не ответил.

Вице-король сел в кресло, вдруг осознав, что потребовал от казначея слишком многого.

– У нас еще будет время это обсудить, – мягко произнес он. – А пока вам нужно как следует отдохнуть. Сбор показаний может показаться несложным делом, но он занимает много времени и напрягает память до такой степени, что это может показаться утомительным. Но все же это важный этап, как мне, я надеюсь, удалось до вас донести.

Кабеса-де-Вака вилкой сгреб миндаль на одну сторону тарелки. Его молчание затянулось настолько, что стало уже неловким, поэтому пришлось вмешаться Дорантесу.

– А как долго мы будем давать показания?

– Это целиком зависит от вас, – ответил вице-король и посмотрел на Дорантеса с прищуром рыбака, разглядывающего приманку. – А почему вы спрашиваете?

– Дон Антонио, – взмолился Дорантес. – Мы так долго были оторваны от семей, что все хотим поскорее вернуться в Кастилию.

– Понимаю, – произнес вице-король. – Но составление отчета не займет много времени. Думаю, пару месяцев. До тех пор, разумеется, вы остаетесь моими гостями.

* * *

Что касается официальных показаний, то вице-король оказался прав: у его помощников ушло целых два месяца на то, чтобы получить полные отчеты от капитанов. Здание суда перестраивали, поэтому беседы проходили в простом кабинете при церкви, но, несмотря на обстановку, от моих спутников не требовали исповеди. От них требовалось подробно рассказать историю экспедиции. Рассказывая эту историю, мои спутники начали изменять более опасные ее детали. Все ошибочные решения они приписали Нарваэсу, упустили сведения о пытках и изнасилованиях, свидетелями которых стали, оправдали случаи кражи еды и припасов, ни словом не обмолвились о своих индейских женах и преувеличили страдания от рук индейцев, как и чувство облегчения от своего спасения. В этом сокращенном и подчищенном виде хроника экспедиции Нарваэса стала пригодна для представления королевскому двору, кардиналам и инквизиторам, губернаторам и чиновникам, семьям и друзьям, оставшимся в Кастилии.

Но у меня показаний не требовали. Следовало бы, наверное, досадовать по этому поводу, но досады я не испытывал – во всяком случае, в то время. Единственной вещью, одновременно более ценной и более хрупкой, чем подлинная история, можно назвать свободную жизнь. Только это меня и волновало в те дни. Поэтому всякий раз, когда мои спутники с женами приходили проведать нас в гостевой домик, я слушал рассказы об их показаниях за день всего лишь с умеренным интересом и даже некоторым удивлением.

Помню, в тот вечер мы собрались в гостиной и пили у камина теплый чоколатль. Мы все полюбили этот густой и горький напиток, особенно ценя его бодрящее действие. По обе стороны дивана стояли круглые столики с медными канделябрами, свет от которых отражался в застекленных окнах. Двери во двор, открытые нараспашку, пропускали в дом легкий ветерок.

– Ты сказал судейским писцам, что мы пришли в Ауте двенадцатого июля, – сказал Кастильо. – Мне казалось, в июле мы еще были в Апалаче.

– Нет, мы уже были в Ауте, – ответил Кабеса-де-Вака. – Я в этом уверен.

– Но это было восемь лет назад, – рассмеялся я. – Почему ты так уверен в дате?

Ответ Кабеса-де-Ваки был столь же откровенен, как и серьезен.

– У меня всегда была хорошая память, – произнес он.

Голова его была острижена так, что волосы скрывали большие уши, а лицо немного округлилось, и он стал напоминать постаревшую и более симпатичную версию казначея экспедиции Нарваэса. Он всегда любил рассказывать истории, но теперь его воспоминания об экспедиции были внесены в официальный протокол, подменив собой все остальные. Я вдруг понял, что снова оказался в мире, где письменные свидетельства означали власть. И это было верно не только для таких вещей, как даты или места, но и для рождений, браков и смертей.

– Что ж, – удивился Кастильо. – Твоя способность так точно запоминать даты впечатляет. Именно двадцатое число, а не, скажем, двадцать первое или двадцать второе.

– Даты не важны, – раздраженно буркнул Дорантес. – На самом деле им нужны приметы, чтобы составить точную карту.

Дорантес понимал, что обладает ценными знаниями, и, судя по тону, считал, что судебные писцы поступали с ним очень несправедливо, прося поделиться ими. Он сидел на диване рядом со своей женой Текоцен, которая положила ладони на огромный живот.

– Ты это почувствовал? – вдруг звонким от волнения голосом спросила Текоцен.

Она приложила ладонь мужа к своему животу, чтобы он мог почувствовать, как пинается младенец, сквозь складки платья. Монах сказал женщинам, что они должны носить кастильскую одежду постоянно, и они выполняли это распоряжение, хотя и, каждая по-своему, отступали от него. Ойомасот носила костяные ожерелья, а Кеваан оставила браслеты на щиколотках и тапочки из оленьей кожи. Но Текоцен выполняла правила, установленные монахом, неукоснительно, включая требование покрывать голову шапочкой. Она разговаривала с Дорантесом на языке ававаре, но теперь перешла на испанский.

– Вот, – сказала она, перемещая его ладонь, чтобы он почувствовал пинок.

– Это мальчик, – сказала Ойомасот.

– Как ты узнала? – спросила Текоцен.

– По форме твоего живота, – ответила Ойомасот. – Видишь, какой он высокий?

Дорантес все еще касался ладонью живота жены, но сидел, обернувшись к друзьям-кастильцам.

– С какой стати мы должны делиться этими знаниями просто так? – спросил он. – Они воспользуются этим для новой экспедиции. После всего пережитого мы имеем больше всех прав на эту территорию. А если не на территорию, то, по крайней мере, на приличную компенсацию.

С тех пор, как начались опросы в суде, Дорантеса все больше волновали деньги. Продажа изумрудных наконечников стрел в Теночтитлане, где подобные драгоценности легко затмевались изобилием сапфиров, рубинов и жемчуга, принесла нам всего несколько сотен песо. Но остальные наши сокровища, которые я выставил на продажу по частям на разных рынках Теночтитлана, нашли нескольких покупателей, и я был уверен, что сумею добыть нужную сумму, чтобы оплатить проезд, или приблизиться к ней. Но это ничуть не уменьшило его волнения.

– Успокойся, – сказал Кабеса-де-Вака. – Даже если вице-король отправит на север экспедицию, никто не может быть объявлен губернатором провинции без повеления короля.

– А мы так и будем сидеть здесь и ждать, пока другие отнимают у нас земли? – не согласился с ним Дорантес.

Ойомасот пересела к Текоцен.

– Дай я попробую, – сказала она. – Может быть, получится почувствовать дитя.

Она закрыла глаза и сосредоточилась, губы изогнулись в улыбке. Моя жена хотела своего ребенка, и мне тоже этого хотелось, особенно зная, как хорошо она умеет обращаться с детьми, но Аллах пока рассудил иначе. Я подумал, что, возможно, когда мы покинем суматошный Теночтитлан и заживем спокойной жизнью в Аземмуре, нам повезет больше.

– Вот! – воскликнула Текоцен. – Ты почувствовала?

– Да, – рассмеялась Ойомасот. – Какой сильный!

Кабеса-де-Вака поставил чашку с чоколатлем, встал и потянулся, закинув руки за голову.

– Мы мало что сможем с этим поделать, пока не закончим давать показания и не вернемся в Севилью, – сказал он.

– Кстати о Севилье, – обратился я к Дорантесу. – Нам все еще нужно составить документы.

Дорантес встал и застегнул дублет.

– Я это сделаю, когда покончим с показаниями. А сейчас идем, Эстебанико. Пора ужинать.

Нас четверых пригласили в дом видного господина, уроженца Кадиса, которому король пожаловал большое поместье и сотни индейцев. Он славился своими пышными пирами. Мы вызывали большое любопытство среди знати. История о нашем крушении развлекала господ и дам Новой Испании, многие из которых жили в столице и никогда не знали опасностей и радостей открытия.

Поэтому два долгих месяца я наблюдал, как люди приходили и уходили. Отец Эрминио приходил учить женщин христианским добродетелям, слуги-ацтеки доставляли подарки или приглашения на ужин в домах знатных господ, мои кастильские спутники давали показания в суде, а я ждал.