Теночтитлан был началом новой жизни. Это был город, где я мог наконец сесть на корабль, отправлявшийся в Старый Свет. За несколько недель я переплыл бы море Тьмы, вернулся бы в Аземмур и начал бы восстанавливать нить своей жизни с того места, где она оборвалась. Мысли об этом будущем наполняли меня радостью, переплетавшейся во мне с удовольствиями, которыми был полон великолепный город ацтеков. Даже сейчас, закрыв глаза, я могу вспомнить палящее солнце в тот первый день в Теночтитлане, синеву озера Тескоко, высокие пирамиды и надежду на возвращение домой.

На следующее утро после нашего прибытия меня вместе со спутниками привели к заднему входу собора, где нас ожидал худой священник. У него были жесткие светлые волосы, расчесанные на пробор, и слезящиеся глаза, взгляду которых, похоже, казалось оскорбительным все, на что он падал. Священник провел нас в небольшой кабинет, где заставил нас снять всю испанскую одежду, полученную в Компостеле, и надеть набедренные повязки и оленьи шкуры, которые он принес для нас.

– Но зачем? – удивились мы.

– Так распорядился епископ, – ответил он.

Прислонившись к книжному шкафу, он не сводил с нас глаз, пока мы переодевались. Затем он выдал нам ожерелья, серьги и амулеты. Не знаю, где он их и раздобыл. Они не принадлежали ни одному из племен, с которыми мы жили.

Удовлетворившись нашими нарядами, священник повел нас по длинному коридору собора. Он сказал, что Кабеса-де-Вака должен был войти в большой зал первым, за ним – Дорантес и Кастильо. Этот слуга Аллаха, Мустафа ибн-Мухаммад, должен был идти последним. Из-за дверей в конце коридора до меня доносился тихий гул большого скопления народа, время от времени нарушаемый внезапными взрывами хохота, детским плачем или осторожными звуками органа. Священник в последний раз оценивающе окинул нас взглядом, поправил перекосившееся перо на Дорантесе и затянул пояс из змеиной кожи на Кастильо. Наконец орган заиграл церемониальную мелодию.

– Это сигнал для нас, – произнес священник.

Когда музыка умолкла, он открыл перед нами дверь и отошел в сторону.

Мы вошли в собор под любопытными взглядами четырех сотен мужчин и женщин. Некоторые из них вставали на цыпочки, чтобы хоть краем глаза увидеть выживших, о которых они столько слышали. Но, поскольку реальность никогда не может соревноваться с воображением, их шепот вскоре сменился удивленным молчанием. То тут, то там в сплошной стене белых лиц я замечал коричневые или черные, хотя все люди, независимо от цвета, были одеты в торжественную кастильскую одежду. Свет проникал в зал через высокие окна, из которых лишь в нескольких были витражи, а остальные были закрыты шторами. Фрески в церкви еще не были закончены, поэтому некоторые фигуры выглядели словно расплывчатые очертания во сне.

Епископ стоял в конце прохода, глядя на нас со всей доброжелательностью, которую требовал от него титул Защитника индейцев. Хуан де Сумаррага прибыл в Новую Испанию десятью годами ранее простым монахом, который даже не был рукоположен в епископы, но ему удалось перехитрить всех соперников и официально получить титул от короля. Левой рукой он указал нам, где сесть: в переднем ряду, возле самого вице-короля.

В тот день был праздник Якуба бен-Зебди, которого испанцы называют апостолом Сантьяго, поэтому служба была особенно долгой и сложной. Мои мысли вернулись к старому собору в Севилье, где я получил свое кастильское имя. Тогда священник осенил меня крестным знамением и быстро отправил жить в неволе. Что собирался делать епископ Сумаррага? К моему огромному удивлению, он начал свою проповедь с рассказа об истории наших странствий по континенту.

– Братья и сестры, – сказал он. – Сегодня вы видите здесь четырех человек, которые только и выжили из всей экспедиции Нарваэса. Восемь лет они были лишены всех земных благ и материального достатка. Они были бедны, голодны и одиноки, но беззаветно служили индейцам и исцеляли их недуги. Я не могу не вспомнить о святом Франциске. Судите сами: как святой Франциск был оторван от своих спутников в Перудже, так и эти четверо христиан были разлучены со своими соплеменниками во Флориде. Как он врачевал прокаженных в Ассизи, так и они лечили индейцев и молились об их душах. Как и он, они блуждали босыми по лесам, одетые лишь в звериные шкуры, которые вы видите на них сегодня, неся слово Божье туда, где его не слышали прежде.

Сумаррага был тучным мужчиной с редеющими каштановыми волосами и близко посаженными глазами, взгляд которых метался по залу, пока он обращался к пастве. В его голосе слышалась смесь усталости и негодования человека, который давным-давно познал великую истину, хотя остальные вокруг слишком слепы, чтобы ее признать. Его усталость не оставляла места для четверки героев, виновных в воровстве и молчанием своим соучаствовавших в грабежах, избиениях и насилии. Его гнев не оставлял места для индейцев, не желавших, чтобы ими правили чужаки. Слушая его, я начал понимать, зачем он переодел нас в набедренные повязки и выставлял нас такими безгрешными. Он тоже хотел рассказать историю наших приключений по-своему.

– Восславим Господа, – произнес Сумаррага; его голос стал громче, разносясь высоко над алтарем и отражаясь от него в огромный зал. – Восславим Господа, ибо в этом есть урок для тех, кто способен его принять. Некоторые жители Новой Испании, хоть их сердца и посвящены Господу, обходятся с индейцами настолько ужасно, что об этом не хочется даже и рассказывать. Это горькая правда о людях, живущих на окраинах империи, вдали от наставляющей Церкви. Но эти четверо христиан, которых вы видите сегодня, были посланы, чтобы напомнить нам о правильном пути. Мы должны нести индейцам послание мира. Мы должны научить их ценностям усердного труда и кротости. И тогда они потекут к нам, как многочисленные толпы в Италии стекались к святому Франциску.

Выходит, епископ хотел превратить нас в инструменты великой миссии – обращения индейцев в христианство, не прибегая к дулам солдатских мушкетов. Но меня поразила ирония того, что он взял меня за образец в этой миссии. Что бы он подумал о том, чем я занимался на самом деле? Я перенял индейскую медицину и сделал ее своей. Я принял их обычаи в одежде, говорил на их языке и женился на их женщине. Я был так же далек от представления епископа о хорошем христианине, как и любой индеец. В этой недостроенной церкви, в окружении статуй пророков и святых, я размышлял о том, зачем Всевышний создал в мире столько разнообразных верований, если хотел, чтобы мы все молились Ему одинаково? Эта мысль не приходила мне в голову, когда я мальчиком учил наизусть Священный Коран, но по мере того, как я все дольше жил среди индейцев, я начал понимать, насколько по-настоящему тесны рамки понятия о единственной истинной вере. Не было ли разнообразие наших религий, а не их единство, тем уроком, который хотел преподать нам Аллах? Безусловно, в Его власти было бы наделить нас одной верой, если бы Он того пожелал. Теперь сама мысль о том, что существует всего один набор историй для всего человечества, казалась мне странной.

– Помолимся, – провозгласил Сумаррага.

На миг собор погрузился в молчание. С течением времени в зале становилось жарко, а теперь от запаха горящих свечей воздух стал и вовсе удушающим. Я пытался удержаться от соблазна, но не смог. Я чихнул. Потом снова. И снова. Чихал я с такой силой, что в глазах выступили слезы. Кабеса-де-Вака наклонился на своем месте и недовольно посмотрел на меня, но я был не в силах сдержаться. Моя голова запрокинулась, и я чихнул еще сильнее. Некоторые вокруг меня закашлялись. В разных частях зала заскрипели скамьи и подушки сидений, но чихание не унималось. Мне казалось, будто вся паства уставилась на меня.

Наконец прозвучало «аминь», и двери распахнулись. Люди начали выходить из зала, хотя многие и мешкали у входа, ожидая возможности поближе взглянуть на четверку выживших участников экспедиции Нарваэса. Мне отчаянно хотелось на свежий воздух. Я попытался добраться до выхода справа, но запнулся ногой обо что-то… нет, об кого-то. Это был старый индеец, однорукий и с клеймом на лице, который тряс миской с монетами, выпрашивая милостыню. Я едва не упал прямо на него, но Кастильо вовремя успел меня удержать.

Потом запела труба, и пространство у входа постепенно очистилось от верующих и любопытствующих. Мы со спутниками подошли к передним ступеням. Никогда прежде я не видел городской площади больше, чем площадь в Теночтитлане, никогда не видел ведущих к ней улиц, которые были бы так широки и идеально прямы, таких величественных зданий, окружавших ее. В тот день площадь была полна народа, ожидавшего начала праздника Сантьяго. В четырех углах площади были построены сцены, на каждой из которых шло свое представление, а в центре площади две команды мужчин, одна из которых была одета по-мавритански, а другая – по-христиански, сжимали копья в руках, готовясь к турниру. Вице-король поднял руку, давая знак к началу праздника, и город охватил радостный шум.

За площадью возвышались знаменитые пирамиды, царапая бурыми вершинами голубое небо. Я подумал о египтянах, шумерах, вавилонянах – обо всех народах, которые построили империи и оставили в мире после себя внушительные следы. Возможность побывать в месте, где одна империя приходила в упадок, а другая начинала свое восхождение, позволила мне почувствовать себя избранным свидетелем истории. Но я не пытался запечатлеть этот момент. Мне хотелось лишь вернуться в тот город, что я называл домом.

* * *

Позади своего дворца вице-король построил гостевой дом – небольшое здание, скрытое от взглядов с улицы за лиственными деревьями. В этом маленьком домике мы с Ойомасот и жили, пока были в столице Мексики. В нашей спальне были беленые стены, занавешенные синими шторами окна и кровать с балдахином, которая так и оставалась нетронутой, потому что нам обоим было неудобно спать так высоко над полом. В то утро, наше третье в столице, Ойомасот примерила испанское платье, которое было оставлено для нее в сундуке из орехового дерева, стоявшем у изножья кровати. Платье было из зеленого хлопка с пышными рукавами и украшенным кисточками корсетом.

– Как я выгляжу? – спросила она, разглаживая ладонями юбку.

– Нужно затянуть его сзади, – ответил я, наблюдая за ней с кресла.

Я встал, чтобы затянуть корсет на ее тонкой талии и застегнуть платье. Я никогда раньше не видел ее в зеленом, но этот цвет оказался ей к лицу. И все же, когда я привлек ее к себе, она стала сопротивляться. Я глянул через ее плечо на отражение в оконном стекле и увидел, что она до смерти перепугана.

– Я не могу дышать, – сказала она.

Я ослабил завязку корсета.

– Так лучше? – спросил я.

– Нет, больно, – пожаловалась она. – Больно.

– Так платья и носят.

– Но как их женщины дышат?

Прежде я никогда над этим не задумывался. Мне было тридцать восемь лет, так что времени посмотреть на мир чьими-то чужими глазами у меня было предостаточно, но этот кто-то редко оказывался женщиной. Каково это – надеть корсет в первый раз? Чувствовать, как металлические спицы сдавливают тебе грудь? Ходить, путаясь ногами в подоле платья? Я остро ощутил масштабы жертв, на которые шла ради меня жена, и был ей за это очень благодарен. Я проверил корсет, но ослабить его дальше уже не было возможности.

– Это ненадолго, – извинился я. – Тебе не придется долго носить эту одежду.

В дверь постучали, и слуга-ацтек сообщил, что сеньор Дорантес и монах прибыли. Ойомасот маленькими осторожными шагами, словно не была уверена в себе, подошла к двери, и мы вместе вышли в коридор. Гостиная была большая с заостренным потолком и высокими окнами, но ощущение простора, которое они создавали, скрадывали высокие коричневые стены и обитые камкой кресла.

Дорантес с монахом стояли в центре комнаты, любуясь написанным маслом портретом, висевшим над камином. На нем был изображен король Карл, сын Филиппа Красивого и Хуаны Безумной, длиннолицый мужчина с маленькими глазами и высоким лбом. Он был императором некоторых частей Старого Света и большей части Нового, а заодно и защитником католической веры. Его подданные, один – посланный завоевывать, а другой – посланный обращать, смотрели на него с надлежащим почтением. Я откашлялся.

– А, Эстебанико, – произнес Дорантес. – Вот и ты. Вице-король пригласил нас на ужин.

– Сегодня?

– Нет, на следующей неделе. Официально отпраздновать наше возвращение.

– А где остальные?

– Кабеса-де-Вака еще в своих покоях во дворце, пишет письма. Кастильо был со мной, но его окликнул старый сосед по Саламанке. Это здесь-то, на другом конце света! Можешь себе представить?

Дверь снова открылась, и вошли жены Дорантеса и Кастильо, обе одетые в плохо сидящие серые платья. Их блестящие волосы были заколоты заколками на затылке и укрыты черным кружевом. Лицо Кеваан было мрачным, а Текоцен радостно улыбнулась своему мужу.

– Доброе утро, – сказала она на языке ававаре.

– Доброе утро, – ответил Дорантес, а потом отвел взгляд и перешел на испанский: – Это отец Эрминио, учитель.

– Рад с вами познакомиться, – кивнул отец Эрминио.

Он был очень высокий, хорошо сложенный и держался уверенно. Если бы не темно-красное пятно на правой щеке, его можно было бы даже счесть красивым. Он сел на диван и жестом предложил всем женам сесть вокруг него.

– Ойомасот немного говорит по-испански, – сообщил ему Дорантес.

– Хорошо, – ответил отец Эрминио. – Теперь вы можете нас оставить.

От бесцеремонности, с которой монах выставил нас за дверь, Дорантесу захотелось сказать какую-нибудь резкость, но, похоже, он быстро передумал. Мы вместе вышли через стеклянную дверь во двор. Перед нами раскинулась длинная терраса, жаркая и белая в солнечном свете. Вдоль стены справа тянулись кустики лаванды, над фиолетовыми цветками которой гудели пчелы. Вдоль дальней стены шла тенистая галерея, ограда которой была усыпана цветами бугенвиллеи.

– Здесь есть даже апельсин, – заметил Дорантес, указывая на дерево у левой стены.

– Совсем как в Севилье, – добавил я.

Мы немного помолчали, вдруг оба вспомнив о далеких днях в Кастилии задолго до наших странствий в Стране индейцев. Дорантес тогда был молодым дворянином, владевшим приличным состоянием, которым рискнул, чтобы найти золото и вернуться домой овеянным славой. Теперь он был без гроша в кармане в чужом городе, где у него не было знакомых и где он не знал, кому можно доверять. Что до меня, то я был рабом торговца тканями, проданным в уплату картежного долга, и потерял куда больше, чем состояние. Но, как мне казалось, все это было уже в прошлом.

– Сколько нам понадобится для проезда в Севилью? – спросил я.

– По пятнадцать тысяч с каждого, думаю. Изумрудные наконечники стрел эту стоимость не покроют.

– У нас есть еще бирюза.

– Верно. Но за проезд до порта Веракрус тоже нужно будет платить.

Мы снова замолчали. Мы оба размышляли о сокровищах, которые привезли с собой из Страны индейцев, – не только об изумрудах и бирюзе, но и о мехах, шкурах, перьях попугаев, кожаных мешочках, ожерельях из ракушек, костяных украшениях и даже оленьих сердцах. Эти сокровища казались несравненными, пока мы жили в Стране кукурузы, но они бледнели в сравнении с искусными драгоценностями, окружавшими нас в Теночтитлане. И все же на площадях города были рынки, где торговали чем угодно, и я сказал Дорантесу, что могу поспрашивать о стоимости наших товаров.

– Пойду сегодня днем, – сказал я.

– А я посмотрю, не получится ли подороже продать изумруды, – предложил он.

На ветку апельсина уселась горлица и принялась чистить хвост. Две стрекозы гонялись друг за другом вдоль живой изгороди. Двор был полон покоя в удушающем зное.

– У меня есть еще один вопрос, – сказал я.

Я почувствовал, как Дорантес напрягся, но, когда он заговорил, голос его звучал беспечно.

– Я знаю, о чем ты хочешь спросить. Скоро отдам тебе бумаги.

– Когда?

– Мы здесь всего три дня, Эстебанико. Я еще не успел найти нотариуса. Но ты получишь свои документы. Я – человек слова.

Он произнес это так, что мне показалось, будто я нанес ему оскорбление и не должен был даже заговаривать об этом.

– Разумеется, – сказал я. – Просто…

– К тому же у меня голова была занята другим, – он до крови прикусил губу; это была старая нервная привычка, которая вернулась к нему, когда мы оказались в городе. – Она беременна.

– Твоя жена? – спросил я.

– Мы не венчались в церкви. Она – не моя жена.

Солнце светило так ярко и жарко, что мы оба отвернулись от двора и встали лицом к гостиной. Внутри Ойомасот сидела на узком коричневом стуле, не сводя глаз с монаха, который был лично послан вице-королем, чтобы рассказать ей о Библии. Текоцен и Кеваан сидели по сторонам от нее, образуя полукруг рядом с их молодым учителем.

– А ты не можешь жениться на ней снова, уже в церкви? – спросил я.

– Все не так просто, – ответил Дорантес.

Я хотел спросить почему, но решил не давить, чтобы не поссориться с ним, и поэтому промолчал. В прежние годы молчание было моим убежищем, и теперь я снова поспешил укрыться в нем. Я слушал рассказ Дорантеса о пире у вице-короля и обо всех выдающихся гостях, которым не терпелось увидеть нас. Он сказал, что было бы уместно преподнести немного бирюзы в дар вице-королю в благодарность за гостеприимство и всю ту изысканную одежду, которую он нам подарил.

– Нужно спросить у остальных, – заметил я.

Все, что мы принесли из Страны индейцев, было нашей совместной собственностью, и мы должны были договариваться, что будем продавать, а что – дарить.

– Разумеется, – ответил Дорантес. – Но, думаю, Кастильо и Кабеса-де-Вака со мной согласятся.

С этими словами он открыл стеклянную дверь, чтобы узнать у монаха, закончился ли урок.

– Да, капитан, – вставая, произнес отец Эрминио спокойным голосом, который, однако, не мог скрыть раздражения. – На сегодня все. Но предстоит еще многое. Им нужно учиться.

– Я скажу им об этом, – сказал Дорантес.

Женщины тоже встали. Текоцен улыбнулась мужу и спросила, не хочет ли он поесть. Но Ойомасот вышла следом за монахом, а ее руки уже тянулись к затылку, чтобы ослабить завязки корсета.