Компостела оказалась вовсе не той величественной столицей, о которой нам рассказывал Мельхиор Диас: здесь были церковь, тюрьма, баня, казарма и всего четыре десятка домов, частью недостроенных. И все же тротуары здесь были чисто подметены, а по главной улице разъезжали конные повозки и телеги, указывавшие на развитие сельского хозяйства и торговли. Десяток всадников, сопровождавших нас в город, привез нас прямо в ратушу, где под высоким деревянным крестом на фасаде нас уже ожидал заместитель губернатора с несколькими помощниками. Несмотря на по-весеннему теплое солнце, заместитель губернатора был одет в шапочку с плюмажем, дублет с длинными рукавами и безупречно белые чулки.

– Добро пожаловать, – провозгласил он.

Заместитель сообщил нам, что губернатор Нуньо де Гусман отъехал по неотложным делам, но с удовольствием составит нам компанию за ужином в тот же вечер. Губернатор также распорядился предоставить нам удобное жилье: Дорантес, Кастильо и Кабеса-де-Вака должны были остановиться в гасиенде некоего капитана Флореса; Сатосол, Кеваан, Текоцен и Ойомасот должны были жить вместе в казарме, а меня поселили в доме самого заместителя.

Я последовал за заместителем губернатора по центральной улице города к простому, но изящному маленькому домику с белеными стенами и красной черепичной крышей. Во внутреннем дворике журчал фонтан, очень похожий на тот, что Бернардо Родригес когда-то построил в своем доме в Севилье. Показалось, что я вот-вот услышу крики Исабель, бегающей вокруг него за Санчо и Мартином, пытаясь схватить их за рубашки, а потом утверждающей, что она победила и теперь ее очередь убегать. От воспоминания мне стало неловко, и от невыносимой духоты в комнате, отведенной для меня, это ощущение только усилилось. Я попытался открыть окно, но после безуспешной борьбы понял, что замок просто заело из-за ржавчины. Я лег на кровать. Матрас оказался слишком мягким, и я решил провести ночь на выложенном плиткой полу. Что же до подушки, то о существовании такой роскоши я уже успел позабыть, и мне было интересно, каково это будет – снова почувствовать ее под головой.

Вскоре я вышел из дома заместителя губернатора, чтобы повидаться с Ойомасот в казармах. Часовой при моем приближении поднял мушкет, но тут же опустил его, увидев, что это я. Помещение, отведенное женщинам, оказалось всего лишь большой кладовкой, из которой был слышен перезвон котелков и сковородок на кухне. Ни кроватей, ни окон не было, но женщины без малейших жалоб разложили свои пожитки по углам. Сатосол оказался не столь неприхотлив.

– Почему меня поселили сюда? – спросил он, прежде чем я успел хотя бы поздороваться с ним.

– Мы здесь гости, – ответил я. – Нужно довольствоваться тем жильем, которое дали.

Он фыркнул и выглянул через открытую дверь в другую часть казармы, где несколько индейцев, одетых в рубашки из оленьих шкур и хлопковые брюки, дружелюбно беседовали с часовыми. К этому времени солнце уже начало клониться к закату, и от сторожевых башен потянулись темные тени.

– Как ты себя чувствуешь? – обратился я к Ойомасот.

– Устала, – ответила она.

Жаловаться было не в ее характере, и я попытался найти на ее лице признаки болезни, но увидел лишь утомление и тревогу. Я жалел, что мы не можем остаться одни, чтобы другие не слышали нашего разговора. Мне хотелось сказать ей, что путь будет долгим и что будут моменты, которые покажутся очень тяжелыми, но все когда-нибудь закончится и в конце концов мы окажемся дома.

– Я сделаю тебе настой, – предложил я. – Розмарин поднимет тебе настроение.

– Почему я не могу остаться с тобой? – спросила она.

– Гусман запретил. Он запретил нам всем брать жен в свои дома. Здесь другие обычаи.

Она посмотрела на покрывала, которые складывала. Их подарили нам индейцы Страны кукурузы. Они были сотканы из тонкого хлопка и украшены яркими узорами, рассказывавшими истории соткавшего их мастера, настоящие или вымышленные.

– Предки пересекли Воды Теней и поселились на этом континенте. Одни привязались к земле, а другие свободно следовали ее зову, куда бы тот ни вел, – произнесла она, а потом добавила: – Может быть, этот новый вождь примет дары, от которых отказался первый.

– Мы собираемся сделать ему такое же предложение.

– Разве у него не больше власти?

– Да, Гусман намного могущественнее Диаса. Он правит всей провинцией.

– Значит, он может освободить людей, которых мы оставили?

– Он может, – ответил я. – Но не знаю, согласится ли.

– Почему он не станет слушать тебя?

– Здесь все по-другому, – тихо сказал я.

Ойомасот тревожно посмотрела на меня. Почти все время, которое мы были знакомы, я обладал властью, которая приходила вместе с даром исцеления: когда я говорил, люди слушали. Но здесь, в Новой Испании, мои слова не имели такой ценности, как и, судя по всему, слова моих спутников, потому что никому из них не удалось добиться свободы индейцев. Мы больше не были врачевателями. Мы были обычными просителями, и губернатор мог прислушаться к нам, а мог и отказать.

– Мы поговорим с Гусманом, – пообещал я. – Мы не сдадимся.

Вскоре пришли трое моих спутников. Дом, где их поселили, был недалеко от казармы, а это значило, что Дорантес и Кастильо получили возможность навещать своих жен в любое время. Прислонившись к дверному косяку, Кабеса-де-Вака сообщил, что Гусман пришлет женщинам еду, а нас четверых ожидали на ужин к закату.

– А еще, – добавил он с кривой усмешкой, – он желает, чтобы мы сходили в баню.

В бане нас уже ожидали слуги с наполненными ваннами и разожженными жаровнями. Мы сняли с себя набедренные повязки, серьги, ожерелья, браслеты и амулеты и залезли в ванны. Каким же чудом показались нам эти чугунные лохани! Теплая вода окружила меня, и в считаные мгновения я погрузился в негу. Я закрыл глаза, но первым видением, представшим передо мной, были сотни индейцев в загоне для лошадей в Кульякане, словно агнцы на заклание в канун Ид аль-Фитра. Если бы я ничего не сказал тогда в глуши об осколке стекла, возможно, эти индейцы были бы свободны. Был ли я, пусть и косвенно, виновен в постигшей их судьбе? Смогу ли я когда-нибудь хотя бы пальцем пошевелить, не причинив никому вреда? И что ждет меня самого? Я понимал, что невольника никогда не поселили бы в собственном доме заместителя губернатора, но при этом и свободного человека никогда не отделили бы от троих других свободных людей. Так кем же я был в Новой Испании?

Я открыл глаза. В тускло освещенной бане сквозь пар, поднимавшийся от ванн, лица моих кастильских спутников были едва различимы. Рядом Дорантес плескался в воде, словно ребенок, и восклицал: «Господи, как же хорошо!» Натираясь кастильским мылом, я не сводил с него глаз, как на корабле, который вез нас через море Тьмы. Я пытался предугадать его намерения – глупая затея, но теперь времени на это у меня было в достатке. За последние восемь лет нам часто приходилось полагаться друг на друга, и мне казалось, что отношения между нами никогда не вернутся к прежнему положению вещей. Но оформит ли он юридически и официально в Новой Испании то, что было негласно, но очевидно там, в Стране индейцев?

Завернувшись в полотенце, я пил сок апельсинов, выращенных в испанской роще здесь, в Компостеле, ощущая их терпкий вкус на языке еще долго после того, как чашка опустела. Цирюльник уже ждал, держа в одной руке короткие ножницы, а другую положив на спинку высокого кресла. Когда сел Дорантес, я наблюдал за его превращением в нового человека – ему срезали косы, подстригли бороду, а волосы умастили ароматным маслом. За исключением цвета кожи, напоминавшего светлый миндаль, он теперь походил на любого другого испанца в городе.

Потом настала моя очередь. Большие клочья волос падали на землю под ножницами цирюльника, но мое сердце сдавливала необъяснимая тяжесть. Трудно это описать, но самое близкое ощущение – это когда выходишь подышать воздухом и оказываешься в тумане. Дорантес поднес мне зеркало. В нем я увидел незнакомца – постаревшую версию самого себя, лишенную сдержанности, которую я носил, словно одеяние, многие годы.

Нам принесли одежду: нижние рубашки, штаны, дублеты, плащи, туфли, носовые платки. Слуга сказал, что все это было из личного гардероба Гусмана. От ткани у меня чесалось тело, а штаны безнадежно стесняли движения, поэтому я ходил по бане странной неловкой походкой.

– Рубашка слишком тесна в груди, – пожаловался Дорантес и снял ее совсем.

Но тут кашлянул слуга.

– Сеньоры, губернатор дал совершенно четкое распоряжение. Вас не должны видеть на улицах Компостелы нагими.

Столовая в доме губернатора была затхлая и темная, освещенная всего парой канделябров, стоявших на концах длинного стола, но он легко расхаживал по комнате, показывая разные картины на стене и рассказывая о них.

– Вот – изображение Рождества Христова, – сказал он. – Выполнено в итальянском стиле. Мне очень нравится, как художник изобразил контраст между светом и тенью. А вот – портрет короля. Я ведь когда-то был его телохранителем, но это было очень давно, когда я был молод. Вот этот ковер попал сюда после завоевания Мексики. Когда-то он висел во дворце Монтесумы. Но вы присаживайтесь, сеньоры, присаживайтесь.

Потом Гусман кивнул слугам, и принесли еду: разные овощи, жареную курицу и хлеб, вкус которого показался нам необычным после стольких лет без пшеницы. Он поднял бокал за нас, четверых выживших участников экспедиции Нарваэса, вознося хвалы Господу за наше чудесное избавление и вновь приветствуя нас в провинции Новая Галисия.

– Скажите, – спросил он, – правда ли, что индейцы следуют за вами, куда бы вы ни пошли?

– Дон Нуньо, все не так просто, – ответил Кабеса-де-Вака. – Мы прожили среди них так долго, одеваясь как они, питаясь как они и говоря как они, что они стали нам доверять. И нам удалось милостью Божьей оказать им небольшие услуги в обычных для нас вопросах, которые индейцы сочли необыкновенными. Поэтому каждое племя сопровождало нас в пути к следующему племени. Мы жили среди них в спокойствии. Я полагаю, дон Нуньо, что этих людей можно присоединить к империи мирным путем.

– Это так? И как называются эти племена?

– Их очень много. Дольше всего мы жили среди ававаре – это племя отличных рыболовов, которые мигрируют в сезоны созревания орехов и опунций. Потом мы были у малиаконе, сусола и коайо, а еще у тех, что называются арбадао и культальчульче. Это все кочевые племена. Но, перейдя через горы, мы начали встречать племена вроде кучендадо и хумано, которые живут в постоянных поселениях. Все индейцы без исключения умело обращаются с луками и стрелами, хотя, конечно, никто из них не способен оказать сопротивления даже небольшим нашим отрядам. Поэтому я и хочу еще раз подчеркнуть, что имперские поселения можно основывать мирным путем.

Лицо Кастильо уже раскраснелось от вина, а голос звучал высоко.

– Согласен, – сказал он. – Племена, у которых мы побывали, живут в больших городах и принимают решения на советах. Думаю, Кабеса-де-Вака прав насчет использования военной силы.

Мои спутники хотели убедить губернатора в возможности мирного покорения, но мой опыт говорил об ином. Аземмур уже подвергся бескровному завоеванию, и результат был столь же плачевен, как если бы заговорили пушки. Поэтому я почувствовал, что должен высказаться.

– Индейцы – такие же люди, как и обитатели других стран мира, – сказал я. – Они рождаются и умирают, а между тем и другим живут по собственным законам и обычаям: по-своему молятся Богу, радуются, воспитывая детей, и, когда приходит время, оплакивают умерших. Они не стремятся к войне, но не отступят, если ее им навязать. Они хотят только жить в мире.

– Да, да, – согласился Гусман. – Но есть ли у них какие-нибудь металлы?

Губернатору ответил Дорантес:

– У хумано есть медные колокольчики. Красивые вещицы, вырезанные в форме человеческого лица.

– Но это не считается, – поспешил добавить Кастильо. – Их, скорее всего, привозят с юга. По правде сказать, мы не видели никаких металлов. У индейцев на севере мы не видели ни шахт, ни золота, ни серебра. Большинство племен, у которых мы жили, были довольно бедны.

– Понятно. А вы смогли бы нарисовать карту этой местности?

Над столом повисло молчание.

Губернатор удивленно огляделся по сторонам.

– Я не вовремя? – спросил он. – Почему вдруг все замолчали?

– Зачем вам карта? – поинтересовался Кабеса-де-Вака.

– Я – губернатор Новой Галисии. Моя обязанность – знать земли, которыми я управляю от имени империи.

– Дон Нуньо, – заметил Кабеса-де-Вака. – Новая Галисия заканчивается там, где начинаются горы. Племена живут по другую сторону этого хребта.

– Весь этот континент – часть империи, – улыбнулся губернатор. – Я представлю здесь корону. Мой долг – умиротворение дикарей, которые могут представлять для нас угрозу.

– Но именно это я и пытаюсь вам все время объяснить, – возразил Кабеса-де-Вака. – Индейцы вовсе не представляют угрозы. Их можно убедить принять нашу веру без военного вмешательства. Они – добрый и миролюбивый народ.

Кабеса-де-Вака вцепился в подлокотники своего кресла с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Я вдруг вспомнил, как много лет назад он взял в долгий поход на Апалач сборники поэзии. Похоже, он верил, что всегда возможно воззвать к благородству человека.

– Уважаемый сеньор, – ответил губернатор, – вы еще увидите, что даже самые расположенные к индейцам люди не отрицают, что они убивают собственных младенцев, обращаются со своими женщинами как с животными, практикуют содомию и поклоняются камням. Если вы по каким-то таинственным причинам желаете их защищать, то воля ваша, но я не думаю, что попытка убедить нас, что они – добрый и миролюбивый народ, приведет к успеху.

После этого он встал из-за стола и предложил присоединиться к нему в гостиной.

Мы надеялись поднять вопрос об индейцах, оставшихся в Кульякане, а не разговаривать о северных племенах, но теперь стало до боли очевидно, что с кем-то вроде Гусмана это бесполезно. Было в нем что-то грубое и упрямое, что-то неподвластное силе слова.

Я был вынужден пересказать этот разговор Ойомасот в тот же вечер, когда зашел проведать ее в кладовую в казарме.

– Мы поговорили с Гусманом о людях, – сказал я.

Слова выходили из меня с трудом, с запинками и долгими паузами. И пока я говорил, на ее лице все яснее становились видны разочарование и стыд.

Мужчины и женщины, доверившиеся нам, вверившие нам свои жизни, останутся в Кульякане навсегда. Почтение, которым некогда светились глаза моей жены всякий раз, когда она смотрела на меня, начало угасать. Постепенно я снова становился тем, кем был всегда: человеком. Не шаманом, а простым человеком.

* * *

В следующие две недели Гусман встречался с каждым из нас по очереди. Встречи выходили долгими, и мы обсуждали их между собой до поздней ночи. Кабеса-де-Вака, Дорантес и Кастильо охотно рассказывали о странных нравах, свидетелями которых стали, живя среди индейцев, но обычаи и привычки нисколько не интересовали Гусмана. Встречи с ним неизменно заканчивались предложением нарисовать карту. Зная о своекорыстном нраве Гусмана и понимая истинную ценность таких знаний, каждый из них находил свою причину, по которой не мог нарисовать карту. Кабеса-де-Вака заявил, что, как королевский казначей, он связан долгом сообщать любые полученные им сведения в первую очередь высшему руководству Новой Испании, прежде чем раскрывать их другим. Дорантес сказал, что большую часть времени провел в положении пленника и думал только о том, как сбежать из этих мест, а не о заметках для последующих отчетов или карт. Кастильо отговаривался тем, что, как третий по положению среди выживших участников экспедиции, не мог идти против пожеланий двух других. Последним губернатор допрашивал меня.

Гусман встал из-за стола, пожал мне руку и предложил сесть, а потом налил в чашку какую-то темную горячую жидкость.

– Чоколатль, – сказал он. – Его любят в Мехико.

Ничего подобного я прежде не пил – напиток оказался крепкий и горький. На миг мне стало не по себе.

– Говорят, ты родом из Барбарии, – сказал Гусман.

– Верно.

– Знаешь, я однажды был там. Наш корабль заходил на два дня в порт Арзила[42]. Красивый город.

– Могу себе представить, – ответил я. – Хотя никогда там не был.

– Должно быть, Дорантес – хороший хозяин. Ты выглядишь здоровым и крепким. Он сказал, ты был неплохим разведчиком. Что ты говорил со всеми касиками, переводил для них, находил пищу и укрытие всякий раз, когда возникала нужда.

– Сеньор Дорантес льстит мне, – ответил я.

– Еще и скромный! Повезло Дорантесу. Мне самому никогда не везло с рабами, Бог знает почему. В любом случае, поскольку по всем отзывам ты – исключительный представитель своего рода, я хотел бы узнать, сможешь ли ты нарисовать для меня карту.

На столе между нами он развернул хрупкий лист бумаги, на котором тонкими неровными линиями были нанесены очертания континента. Южная часть территории была покрыта названиями городов, рек, гор и равнин, а северная оставалась узкой полосой земли без значков. Указательным пальцем он постучал по пустому месту.

– Вот здесь, – сказал он.

Я оторвал взгляд от карты.

– Дон Нуньо, как вы сами сказали, я – всего лишь раб. Разве слыханное дело, чтобы раб умел читать или писать, а тем более рисовать карты?

Гусман тяжело вздохнул.

– Брось. Я знаю, что ты не умеешь читать и писать, но уверен, что ты знаешь больше, чем говоришь. Вот карта провинции. Вот это горы. Видишь? Представь себе, что ты стоишь перед этими горами. Можешь указать лучшее место, чтобы перейти через них?

– Дон Нуньо, я не умею читать карту.

– Попробуем по-другому, – теперь он заговорил медленнее, тщательно выговаривая каждое слово. – Как далеко за горами первый индейский город? Пять дней пути? Семь? Четырнадцать?

– Точно не знаю, – ответил я. – Не обращал внимания на время.

Гусман долго смотрел на меня. Потом поставил чашку на стол.

– Вижу, следуешь примеру хозяина. Хорошо, – сказал он. – Возвращайся к себе, – и добавил, обращаясь к часовому у дверей: – Приведите индейца.

Индейцем, которого хотел допросить Гусман, оказался Сатосол, шурин Дорантеса. Каким образом они смогли общаться между собой, я так и не узнал. Гусман не просил меня переводить, поэтому, думаю, у него были собственные переводчики. Когда Сатосол наконец вернулся, он пошел не в кладовку к женщинам, где его ожидали мы, а в другую комнату на втором этаже казармы.

– Вот и хорошо, – сказал Дорантес. – Он хотя бы уговорил старика дать ему отдельное жилье.

* * *

На следующее утро мы сидели на синем одеяле перед жилищем женщин. Между нами стояли тарелки с хлебом, оливковым маслом и сушеной тыквой. Солнце еще не дошло до этой части двора казармы, и мы сидели в застегнутых дублетах и кутались в плащи. Потом пришел молодой солдат с жиденькой бороденкой, который передал нам распоряжение Гусмана: мы должны выехать из Компостелы на следующий день, потому что в Мехико нас ожидает вице-король. Передав нам послание, новобранец остался на месте, с любопытством разглядывая нас. Это разозлило Кабеса-де-Ваку.

– Чего ты ждешь? – спросил он.

Солдат щелкнул каблуками и убежал, не сказав ни слова.

Именно в этот момент Сатосол решил объявить, что не поедет с нами в Мехико.

– Я уже и так слишком далеко от дома, – произнес он.

– С каких это пор тебя стала тревожить отдаленность от племени? – рассмеялся Дорантес.

– Я и не хотел сюда приезжать, – ответил Сатосол. – Это вы хотели приехать в этот город.

– Это Гусман, – заметил Кабеса-де-Вака, – убедил его стать проводником.

– Ты не понимаешь, что он просто использует тебя? – спросил Дорантес. – Он хочет, чтобы ты показал дорогу к индейским поселениям в Стране кукурузы.

– Тебе-то какое дело? – огрызнулся Сатосол.

– Что он тебе дал? – спросил Дорантес. – Бирюзу, да?

– А что, если и так?

– Он превратит твой народ в рабов.

– Вы оставили людей в Кульякане. Как думаете, что с ними будет?

– Это другое дело. Алькальд не оставил нам выбора.

– У вас был выбор. Вы выбрали уехать.

Все утро мы пытались отговорить Сатосола, но не действовали ни мольбы, ни доводы разума, ни даже угрозы. Я еще не разговаривал с Дорантесом о том, что юридически остаюсь его невольником, но хладнокровные наблюдения Сатосола встревожили меня, и я решил, что нужны гарантии.

– Дорантес, – обратился я, когда мы вышли из казармы. – Когда приедем в столицу, следует сходить к нотариусу.

– Ты о чем?

– Мне нужно получить от тебя письмо, которое позволит мне без помех доехать до дома.

– Эстебанико, – Дорантес приобнял меня за плечи. – У меня даже купчей не осталось. Она была на корабле. Ты – один из нас, и ты это знаешь. До Мехико далеко, но, когда будем там, я найду нотариуса, чтобы составить документ, объявляющий тебя свободным.

* * *

С этим обещанием я выехал из Компостелы в Мехико. Первой остановкой в долгом марше на юг стала Гвадалахара – городок, основанный Нуньо де Гусманом и, как и Компостела, названный им в честь испанского города. Я не понимал этой привычки называть поселения в честь испанских городов даже в тех случаях, когда, как это было с Гвадалахарой, название города происходило из языка тех, кто его когда-то завоевал. По-арабски название «Гвадалахара» означает «Долина камней» – это была долина, в которой мои предки поселились больше восьмисот лет назад. Они принесли чуму империи в Испанию, испанцы принесли ее на новый континент, а когда-нибудь жители этого нового континента понесут ее дальше. Наверное, глупо было думать, что все сложится как-то иначе. Но что касается меня, то я не мог и дальше участвовать в завоевании. Я отправлюсь в Мехико и получу там документ, юридически подтверждающий свободу, дарованную мне Всевышним от рождения.