Полдень уже миновал и, несмотря на ясное небо, было очень холодно. Мы с Кабеса-де-Вакой и полудюжиной наших последователей собирали растения и древесную кору для лекарств. Я шел позади остальных, когда краем глаза заметил что-то блестящее. Нужно было отвернуться, едва я его увидел: осколок стекла был почти полностью скрыт в зарослях кактусов. Все еще не знаю, что заставило меня сказать о нем. Думаю, все дело было в удивлении оттого, что в такой глуши на глаза попалось стекло. Но, возможно, дело было и в моей бесчувственности, той самой роковой бесчувственности, от которой обожаемый отец напрасно пытался избавить меня в давние годы. Слово сорвалось с языка прежде, чем я успел подумать о последствиях.
– Гляди! – сказал я.
Кабеса-де-Вака встал на колени и достал осколок из-под кактуса. Солнце светило сквозь него, распадаясь на множество ярких цветов, но, когда Кабеса-де-Вака повернул его в руках, радуга исчезла.
– Это кастильское стекло, – объявил он.
– Его могли бросить индейские торговцы, – предположил я.
Мы уже натыкались раньше на следы кастильского присутствия, но это всегда были предметы торговли – бусины, которые использовали для украшения одежды из шкур, или пряжки от ремней, служившие оберегами для ожерелий.
– Возможно, – согласился он.
Но потом он заметил отпечатки сапог и пошел вперед, словно его тянула невидимая нить. Отпечатки на какое-то время исчезли, а потом появились снова возле небольшого зеленого холма. Я пошел с Кабеса-де-Вакой, хоть и не был уверен в целях его поисков, а наши спутники двинулись следом, недоумевая из-за изменения маршрута.
Уже под вечер перед нами на фоне темнеющего горизонта появилась колонна из пяти всадников. Я молча наблюдал за их неумолимым приближением, и с каждой минутой их лица становились видны все яснее, а мои чувства – туманнее. Меня разбирали возбуждение и тревога, любопытство и страх, облегчение и беспокойство одновременно, будто сердце было не в силах решить, что же оно желает чувствовать. Во главе колонны был человек в шлеме, кирасе и сапогах. На остальных четверых были рубашки с длинными рукавами, грязные штаны и кожаные сандалии. Они остановили лошадей, немного не доехав до нас, но не стали нас приветствовать, а просто уставились, разинув рты.
А почему бы и нет? Мы представляли собой колоритное зрелище. На нас с Кабеса-де-Вакой были накидки из толстого меха на плечах и рубахи по колено, сделанные из оленьих шкур. Мои косички свисали на грудь, уши были украшены бирюзовыми серьгами, а посох – раскрашен красной краской и увенчан алыми перьями попугая. Что же до Кабеса-де-Ваки, то его волосы развевались желтым облаком, борода доходила до пупа, а на груди висела сумка с травами, которые мы собирали. Вокруг нас толпились шестеро проводников, одетых похожим образом.
Молчание нарушил Кабеса-де-Вака.
– Как вас зовут? – спросил он у всадника, который, судя по виду, был главным.
– Патрисио Торрес, – ответил тот.
По акценту я не смог определить, из какого города Кастилии он родом, хотя по тону голоса казалось, что этот человек привык получать приказы.
– А какой сегодня день? – спросил Кабеса-де-Вака.
– Пятое января.
– А какого года?
– Тысяча пятьсот тридцать шестого.
– Значит, восемь лет прошло, – обернулся ко мне Кабеса-де-Вака.
После крушения на острове Злоключений мы вели отсчет времени по лунным циклам, но многие племена, с которыми мы жили, меряли время по изменениям, которые вносили в их жизнь времена года, – например, созревание кореньев, или появление плодов и миграция речной рыбы. Вот и мы постепенно стали следовать их примеру. Поэтому мы не могли точно сказать, сколько времени прошло после нашей высадки во Флориде.
– Восемь лет, – подтвердил я. – Неужели мы пробыли здесь так долго?
Но этот человек, Торрес, только что сам назвал год. Я почувствовал себя одним из «людей пещеры»[41], пробудившимся от многолетнего сна в новом, незнакомом мире. Где мы теперь? Достигли ли мы наконец провинции Пануко или оказались в другом месте? Что произошло в мире за время нашего отсутствия? Какие нас ждут вести от тех, кого мы оставили? Столько вопросов крутилось на языке, а я не знал, с чего начать.
– Но кто вы такие? – спросил нас Торрес.
Кабеса-де-Вака снова повернулся к нему:
– Меня зовут Альвар Нуньес Кабеса-де-Вака. Я был казначеем экспедиции Нарваэса, которая высадилась во Флориде в тысяча пятьсот двадцать восьмом году.
Торрес открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог произнести ни слова.
– Вы здесь вместе с другими? – спросил Кабеса-де-Вака.
– Мы стоим лагерем в полулиге в ту сторону, – ответил Торрес, указав на юг.
– Отведите меня туда.
– Да, сеньор.
Торрес протянул Кабеса-де-Ваке руку и помог ему сесть на лошадь, а я последовал за ними пешком вместе с остальным нашим отрядом. Индейские проводники спросили, куда мы идем, и я ответил то, что знал: мы шли к кастильцам. Мои собственные чувства были в таком замешательстве, что я годился разве что на роль переводчика. Запах лошадей, от которого я успел отвыкнуть, действовал на меня угнетающе. Он навевал воспоминания о долгом переходе по лесам Флориды, о временах и местах, которые я уже считал давно оставшимися в прошлом, позади. Пока мы шли, наши тени – шесть конных и семь пеших – начали удлиняться и сливаться друг с другом.
Солнце уже почти зашло, когда мы вышли к реке, на берегу которой собралась дюжина кастильцев. Все встали, чтобы рассмотреть нашу странную процессию. Спустя мгновение один из них отделился от остальных и вышел вперед.
– Что случилось? – спросил он у Торреса и, не дожидаясь ответа, повернулся к закутанному в меха белому человеку, сидевшему на лошади: – А вы кто такой?
– Я – королевский казначей экспедиции Нарваэса, назначенный на эту должность Его Императорским Величеством.
Упоминание короля произвело именно тот эффект, на который, судя по всему, и рассчитывал Кабеса-де-Вака. Его собеседник на мгновение опустил глаза, словно сам монарх преодолел глубины океана и пространства континента, чтобы потребовать должного признания. У кастильского офицера были густые волосы, густые брови и густая светлая борода, которую он начал поглаживать жестом, казавшимся скорее притворным, чем встревоженным.
– А как вас зовут? – спросил его Кабеса-де-Вака.
– Диего де Алькарас, к вашим услугам.
Кабеса-де-Вака спустился с лошади и встал рядом со мной.
– Уже становится поздно, – сказал я. – Нужно встать лагерем здесь.
– А кто этот негр? – спросил Алькарас.
– Это Эстебанико, один из выживших участников экспедиции. Остальные – капитан Андрес Дорантес и капитан Алонсо дель Кастильо.
И тут один из индейских проводников спросил меня, о чем разговаривают белые люди. Когда я ответил на его языке, кастильские солдаты посмотрели на меня с таким же удивлением, какое я видел на лицах их соотечественников восьмью годами раньше всякий раз, когда они сталкивались со странными созданиями Нового Света. В их взглядах ничто не указывало на то, что они видели во мне человека. Скорее я был для них каким-то экзотическим животным. Только вежливость не позволяла им потрогать меня, чтобы убедиться, что я существую.
В тот вечер Алькарас угостил нас на ужин сухарями. С каждым кусочком я все сильнее ощущал вкус прошлого, его горечь и сладость, поразительные оттенки, уносившие меня на тысячи лиг, сначала – в Севилью, а потом – в Аземмур. О Аземмур! Я мечтал о связи со старым миром, годами ждал этого момента, не раз молился о нем, и в тот самый миг, когда я сдался и начал строить жизнь в мире новом, словно джинны из лампы, появились кастильские солдаты.
Теперь Кабеса-де-Вака начал рассказывать о нашем прибытии во Флориду и обо всем, что после этого происходило с нами на материке. Мы все рассказывали эту историю десятки раз нашим индейским хозяевам, но в тот вечер Кабеса-де-Вака придал ей иную окраску. В этом повествовании он больше не был завоевателем, попавшимся на удочку лжи о царстве золота. Вместо этого он был заместителем командующего стойкой, но неудачливой экспедицией во Флориду. Он не играл никакой роли в решении разделить эскадру на две части. Теперь вся вина легла на одного Нарваэса. Он не женился на индианке, он просто решил три года заниматься торговлей среди кевене и чарруко. В своем выживании он не полагался на товарищей по несчастью. Теперь он выставлял себя вождем, человеком, который пошел по следам, которые вели от осколка прозрачного стекла в сторону кастильского лагеря.
Хоть это и было не просто, я старался не выказывать несогласия с изложением Кабеса-де-Вакой истории нашей экспедиции. Я сказал себе, что он изменил некоторые детали, потому что это он рассказывал историю и хотел выглядеть в ней героем и потому что помнил, что его слушают солдаты. Эти люди прекрасно понимали, каково это – получать приказы, которые ты считаешь глупыми, но все равно обязан исполнять даже ценой собственной жизни. Они беспокоились о том, каким испытаниям может подвергнуться их вера в Новом Свете, и им нравилось слышать, что человек способен сохранить стойкость перед лицом искушений. Они видели себя в отважном казначее, который уцелел там, где другие погибли, и привел своих людей к спасению. Поэтому они хвалили рассказчика, молились за него и подливали в кружку вина.
– Вы не знаете, что случилось с кораблями, которые мы оставили во Флориде? – спросил Кабеса-де-Вака у Алькараса.
– Нет, – ответил Алькарас. – Я первый раз слышу о вашей экспедиции.
По его словам, он сам приплыл в Новую Испанию всего за три года до этого и еще не встречал людей, которые путешествовали по этому континенту до него, а тем более тех, кто потерпел кораблекрушение и пропал так давно.
– А ваши товарищи – другие идальго, о которых вы упоминали? – спросил он в свою очередь. – Они сейчас в безопасности?
– В полной безопасности, – ответил Кабеса-де-Вака. – Они с группой индейцев, таких же, как те, что вы видите здесь.
Алькарас отхлебнул из металлической кружки.
– Должен сказать, мы не видели индейцев в этих местах уже не меньше трех недель. Более того, утром мы собирались возвращаться в Кульякан.
– Здесь тысячи индейцев, – заметил Кабеса-де-Вака. – Но они убежали или прячутся в горах.
– Потому что они наслушались ужасных историй о солдатах, – добавил я.
Алькарас странно посмотрел на меня.
– Не знаю, что ты от них слышал, – сказал он. – Но бьюсь об заклад, что это всего лишь вранье и выдумки.
Он снова повернулся к Кабеса-де-Ваке:
– Ваши друзья, двое сеньоров… Хоть вы и говорите, что они в безопасности у индейцев, мы пошлем за ними.
Мы с Кабеса-де-Вакой переглянулись. Историй об обращении индейцев в рабство ходило множество, и они были слишком схожи, чтобы быть неправдой. И все же он, судя по всему, не счел разумным или нужным спорить с гостеприимным хозяином в тот момент, поэтому промолчал.
К концу следующего дня я вернулся в индейскую деревню, где мы тогда жили. Рядом с одной стороны шли мои индейские последователи, а с другой – Патрисио Торрес со своими людьми. Алькарас уговорил Кабеса-де-Ваку остаться, сказав, что им еще есть что обсудить. Небо было серое, и мелкий моросящий дождь пробивался даже сквозь надетые на меня меха и шкуры. Выходя на деревенскую площадь, я дрожал от холода. Мое появление с бородатыми белыми людьми тут же вызвало переполох – десятки мужчин, женщин и детей тут же высыпали мне навстречу и принялись расспрашивать.
– Кто эти чужаки?
– Где твой брат?
– Вы принесли дубовую кору?
– Почему вас так долго не было?
Ойомасот пробилась через толпу. Увидев ее, доброту и ум в ее глазах, я понял, что все будет хорошо. Она взяла меня за руки. Ладони ее были такие теплые, что я сразу ощутил покой.
– Я боялась за тебя, – сказала она.
Говорить так открыто о своих чувствах на глазах у других людей было на нее совсем не похоже. Я привлек ее к себе. Теперь мне хотелось только остаться с ней вдвоем.
– Мы наткнулись на этих солдат, – кивнул я в сторону запыленных кастильцев.
Теперь на площадь выбежали Дорантес и Кастильо.
– Братья! – восклицали они. – Слава богу! Глядите!
Они со слезами бросились обнимать солдат.
Солдаты испытали облегчение при виде своих соотечественников в этой индейской деревне, и один из них наконец опустил мушкет и повесил его на грудь. Кастильцы представлялись друг другу, расспрашивали, кто из какого города, делились подробностями. Прошло не меньше часа или двух, пока я устроил солдат на ночлег в отведенном им доме и смог наконец поговорить с Дорантесом и Кастильо наедине.
– Только представь, сколько лет прошло, пока нас нашли, – сказал Кастильо. – Интересно, жива ли еще моя матушка?
– Теперь мы все можем отправиться домой, – согласился Дорантес. – Жаль, мой бедный Диего не дожил до нашего избавления.
Я вспомнил последний день Диего, тяжесть его тела на моих руках, когда он истекал кровью в лагере каранкавов. Его смерть стала началом наших скитаний по Стране индейцев. Теперь эти скитания подходили к концу, и его душа словно бы снова была с нами.
– Он был хорошим человеком, – сказал я.
– Это верно, – Дорантес моргнул, потом снова заговорил хриплым голосом: – Но ты сможешь повидаться со своими братьями, как он и предсказывал.
Я еще помнил то утро на плоту, когда Диего успокаивал меня, сказав, что я когда-нибудь вернусь в Аземмур. Дорантес тогда молчал, но за последние восемь лет мы с ним вместе перенесли столько опасностей и лишений, что наши отношения изменились. Теперь нас связывало чувство товарищества, которого не было между нами на плоту. Мы оба хотели одного: проделать весь наш путь в обратном направлении, вернуться домой к тому, что осталось от наших семей, и попытаться забыть о Нарваэсе и его экспедиции.
В ту ночь мне не спалось. Я лежал на шкурах, слушая стрекот сверчков и свист ветра. Я раздумывал об обратном пути в Новую Испанию, потом – в Севилью, дальше – в Барбарию и, наконец, в Аземмур. Тринадцать лет прошло с того дня, когда я в последний раз закрыл за собой голубую дверь отчего дома под звуки собственного имени, слетавшего с уст матери. Ее мысленный образ для меня с годами не потускнел. Я все еще видел ее, одетую в домашнее платье, стоящую в изогнутом аркой дверном проеме, темным силуэтом на фоне света. Теперь мне казалось, что я стою на пороге новой возможности – осуществить многолетнюю мечту.
Я повернулся к Ойомасот и увидел, что она молча смотрит на меня. Она лежала на боку, распустив волосы, и ее голые плечи были укрыты одеялом. Кончиками пальцев я дотронулся до ее руки и провел ими до самой родинки у основания шеи.
– Когда мы доберемся до Новой Испании, – сказал я, – я куплю тебе новые…
– Мы.
– Конечно, мы, – улыбнулся я. – Ты же не думала, что я уеду без тебя.
– Ты не спрашивал, чего я хочу.
У меня екнуло сердце.
– Ты не хочешь ехать со мной?
– Ты не понял. Я сказала, что ты не спрашивал.
Я отбросил волосы с ее плеча.
– Прости. Я должен был спросить.
– Ты скучаешь по Аземмуру, – сказала она, немного полежав в тишине.
– Да, – ответил я. – И я уже так привык к боли от этой тоски, что иногда кажется, будто я научился ходить после ампутации. Но теперь, Ойомасот, я чувствую себя так, словно снова начал чувствовать отрезанную ногу. Барбария – страна, не похожая ни на одну другую. Ее жители славятся добротой к путникам и изгнанникам. Уверен, они бы тебе понравились. Они образуют множество племен, говорят на разных языках, молятся по-разному. Почва там так плодородна, что невозможно пересчитать все разнообразие плодов, которые там растут. Вишни, инжир, груши, гранаты…
– А из чего вы давите масло?
– Из оливок. Еще их можно есть сырыми или солеными.
Ойомасот в душе всегда была искательницей приключений. В конце концов, она же согласилась на эту кочевую жизнь. А новое путешествие дало бы ей возможность повидать часть света, которую она прежде не видела. Еще, думаю, ей было любопытно узнать о моей семье и о родном городе, о людях и местах, о которых я ей рассказывал и по которым теперь тосковал. Я представил себе, как она стоит на крыше нашего дома и смотрит на закат над Умм-эр-Рбией. Эту картину я никогда прежде себе не представлял, и ее новизна наполнила меня счастьем. Я мог бы повести ее на прогулку вдоль зубчатых стен Аземмура до самого порта, а может быть, она захотела бы пойти на рынок, посмотреть на акробатов, музыкантов, аптекарей и сказителей. Как она уживется с моей матерью? Уйдет время на то, чтобы познакомиться друг с другом, но они могут подружиться.
– Я поеду с тобой, – сказала она.
Но уже к утру возникли осложнения. Каким-то образом вся деревня узнала о нашем намерении уйти, и наши последователи заявили, что хотят пойти с нами. Мы говорили с ними на их языке, уговаривая вернуться домой, потому что мы возвращаемся к своим. И некоторые так и поступили. Но большинство отказалось. Они настаивали на том, что должны следовать обычаю и сопровождать нас до следующего поселения. На площади, положив руки на оружие, за нами наблюдали солдаты Алькараса. Мы уступили, утешая себя тем, что, дойдя до лагеря Алькараса и увидев, то там никто не собирается вознаграждать их дарами и пирами, они сами разойдутся по домам. Это была ошибка, о которой нам – во всяком случае, мне – пришлось потом пожалеть.
Численность нашего отряда замедляла путешествие. Старикам и детям нужны были частые остановки на привал, а женщины рожали прямо в дороге, поэтому переход до лагеря кастильцев занял почти неделю. Многолюдье произвело впечатление на Алькараса, и он забрался на большой валун, чтобы окинуть взглядом большой лагерь, возникший вокруг его стоянки. Мужчины вкапывали шесты в мягкую землю, просили молотки, натягивали шкуры на каркасы своих хижин, смеялись за работой, одновременно, как это свойственно мужчинам по всему миру, поглядывая на соседей – кто управится первым. Женщины собирали хворост, наполняли кувшины водой из реки, мыли стариков, обделавшихся по дороге, мололи кукурузу на ужин, гладили пальцами десны малыша, у которого резались зубы, не сводя при этом взгляда еще с пары детишек. Дети копались в грязи, бегали наперегонки, купались в реке, обдавая друг друга брызгами, а потом бежали к матерям жаловаться друг на друга.
Наконец Алькарас слез с валуна, чтобы поприветствовать Дорантеса и Кастильо. Нагрудник, который он носил несколько дней назад, сменила простая белая рубашка, аккуратно заправленная в брюки, и в лучах послеполуденного солнца поблескивала пряжка ремня. Он спросил имена идальго, хотя и знал их, и вежливо кивнул, услышав ответы.
– Кабеса-де-Вака рассказывал мне, что с вами были сотни индейцев, – сказал он потом. – Но, должен признаться, я ему не верил. Теперь вижу, что ошибался, – он улыбнулся, посмотрел на лагерь за нашими спинами, потом снова обратил взгляд на Дорантеса и Кастильо. – Почему они следуют за вами?
– Но я уже объяснял, – ответил Кабеса-де-Вака. – Они считают нас врачами. Они…
– Я знаю, – перебил его Алькарас. – Но я хочу услышать это от ваших товарищей. Какой властью вы обладаете над индейцами? Почему от нас они убегают, а от вас – нет? Похоже, что они следуют за вами, словно… словно фанатики.
Кастильо открыл рот, чтобы ответить, но Дорантес придержал его за локоть.
– Любая власть, которую мы имеем над индейцами, дарована нам Господом, – осторожно произнес он. – Мы осеняем их крестным знамением и молимся об их здоровье. Мы делаем только это и ничего больше. Они следуют за нами по собственной воле, потому что мы не стремимся причинить им вред.
Алькарас мрачно посмотрел на Дорантеса, словно подозревая, что ответ был отрепетирован заранее и не содержал всей правды.
– Мы не рассчитывали задержаться в походе так долго, – поджав губы, сказал он. – Вчера у нас закончились сухари, а до Кульякана идти не меньше девяноста лиг.
– О продовольствии можете не беспокоиться, – сказал Дорантес. – У индейцев есть свое, а если им понадобится еще что-то, будь то мясо или фрукты, они добудут сами.
– В любом случае, – сказал я, – индейцы не пойдут с нами в Кульякан.
– Почему? – спросил Алькарас. – Они последовали за вами сюда. Они пойдут за вами и туда.
– Но что вы собираетесь с ними делать? – спросил я.
– Приведу их в город, разумеется, – ответил Алькарас. – Таково мое поручение.
– Я пытался убедить капитана, что наши индейцы – добрые и дружелюбные и что их можно убедить принять христианскую веру и империю, не обращая в рабство, – вмешался Кабеса-де-Вака.
– Мне кажется, вы слишком долго жили среди дикарей, – ответил Алькарас. – От этого страдает ваша способность судить об их возможностях.
– Капитан Алькарас, – произнес Кастильо, гнусавя сильнее обычного, – здесь я согласен с Кабеса-де-Вакой. Эти индейцы последовали за нами, потому что считают, что мы не причиним им вреда. Мы не можем заставить их идти куда бы то ни было.
– А кто их заставляет? Они ведь следуют за вами по собственной воле, разве не так?
– Но мы дали им слово, что им не причинят вреда, – сказал Кастильо. – Они следуют за нами только до следующего индейского поселения, а потом вернутся домой. – Он обернулся к Кабеса-де-Ваке и встревоженно спросил: – Разве ты этого не объяснил?
Кабеса-де-Вака устало кивнул и посмотрел на лагерь за нашими спинами.
– Мы не можем вести их в Кульякан, – продолжал спорить с Алькарасом Кастильо. – Мы обещали им, что они не станут рабами.
– Капитан, – усмехнулся Алькарас. – Вам не следовало давать обещания, на которые вы не имели законного права.
Препирательства затянулись, а потом Кабеса-де-Вака попытался воззвать к личным интересам Алькараса. Он сказал капитану, что все эти места пришли в запустение, потому что индейцы бегут от солдат, а если забрать еще несколько сотен, это только осложнит будущие поиски индейцев другим отрядам.
– Было бы лучше отпустить этих людей и установить доверие между империей и индейцами.
Но Алькарас ответил, что он уже и так слишком долго странствовал в поисках рабов, что не собирается упускать такое богатство, которое само пришло к нему в руки, и что, какими бы весомыми ни были аргументы присутствовавших господ, он всего лишь исполняет закон.
– А если вы попытаетесь увести индейцев, я доложу об этом алькальду, – заявил Алькарас, закрывая дискуссию.
– Вы понимаете, что вы – всего лишь командир отряда, а я – королевский казначей? – спросил Кабеса-де-Вака. – Я выше вас по положению.
– Только не здесь, – ответил Алькарас и положил ладонь на эфес шпаги.
Его помощники тут же повторили за ним этот жест. Остальные молча навели на нас мушкеты и аркебузы.
– Скажите своим индейцам, что утром мы выступаем, – распорядился он.
Впервые заговорил Дорантес:
– Прошу вас, опустите оружие. Мы здесь все – идальго. Думаю, мы сможем найти решение.
– Единственное возможное решение таково, – сказал Алькарас. – Я потерял брата в стычке с индейцами два года назад, бродил по этой глуши почти месяц и не собираюсь возвращаться без рабов.
– Хорошо, – произнес Кабеса-де-Вака. – Мы пойдем с вами. Но должен вам сообщить, что, как только мы придем в Кульякан, я переговорю с алькальдом и сделаю все, чтобы вас разжаловали.
Мы оставили Алькараса на месте и пошли через индейский лагерь, собираясь поговорить с последователями, но солдаты двинулись за нами, и устроить собрание не получилось. Поэтому мы разделились и каждый по-своему стали рассказывать индейцам, что Алькарасу нельзя доверять. Мы рассказали им, что не можем гарантировать их безопасность и что всем следует вернуться в свои земли, где им никто не причинит вреда.
Но почти все индейцы заявили, что не оставят нас, что мы, в конце концов, Дети Солнца и что они доверяют нам свою защиту. Мы жили с ними так долго и давали им так мало поводов усомниться в нас, что, даже когда мы говорили им не следовать за нами, они настаивали на сохранении обычая, который сами же и установили.
На следующий день мы вышли в Сан-Мигель-де-Кульякан. Пройдя на юг девяносто лиг, мы вышли к широкой реке, на берегу которой нас ожидал большой отряд вооруженных солдат, человек сорок или пятьдесят. Они сопроводили нас в город. Это была застава на краю империи, всего лишь пыльная крепость и полдюжины наспех построенных домов, стоявших друг напротив друга вдоль широкой улицы. Он был возведен рядом с небольшим индейским поселением вроде тех, что мы встречали повсюду в Стране кукурузы.
Все обитатели Кульякана вышли, чтобы как следует рассмотреть четверку потерпевших кораблекрушение, которые, по слухам, околдовали сотни индейцев, чтобы те последовали за ними. Алькальд Мельхиор Диас, одетый в лучший наряд из хлопка и парчи, ожидал нас в конце улицы. У него были светлые волосы и широкое лицо, которое легко было бы забыть, если бы не непомерно длинные усы, кончики которых загибались вверх, к глазам.
– От имени губернатора Новой Галисии позвольте выразить свое глубочайшее удовольствие и поблагодарить за честь приветствовать вас в городе Сан-Мигель-де-Кульякан, – произнес он. – Мы с моими людьми, да и все жители Кульякана, к вашим услугам.
Покончив с любезностями, Диас спросил, кто из нас старший. Кабеса-де-Вака выступил вперед и сообщил, что он – старший по званию среди выживших. В цветастых выражениях, прекрасно ему знакомых, он поблагодарил алькальда за теплую встречу и гостеприимство. Затем он возблагодарил Всевышнего за то, что тот привел его в этот уголок империи, где он может снова говорить на родном языке, наслаждаться обществом цивилизованных людей и служить Его Императорскому Величеству.
– А теперь, – сказал он, – я хотел бы попросить вашего содействия в вопросе индейцев, которые нас сопровождают.
Слушая пересказ Кабеса-де-Вакой нашего спора, Диас оглаживал усы, подкручивая их толстыми полумесяцами. Потом он печально покачал головой.
– Я должен извиниться за поведение Алькараса, – произнес он. – Я говорил поселенцам, что провинция Новая Галисия теряет индейское население и что мы не сможем выжить в городе, если они будут продавать рабов в столицу. Нам нужны индейцы здесь, чтобы возделывать землю. Но, как вы понимаете, мы находимся на самом краю империи, и, видимо, некоторым иногда сложно следовать логике, которая является привилегией их расы, а также хорошим манерам, которых требует от них общество. Пожалуйста, больше не беспокойтесь об этом, я немедленно обо всем позабочусь.
Алькарас шагнул вперед, но Диас поднял руку, словно говоря, что больше и слышать ничего не желает об этом деле. Потом он приказал одному из помощников показать отведенное нам жилье, где нас будут ждать слуги.
– Я так и знал, – улыбнулся Кабеса-де-Вака, едва мы свернули за угол. – Я знал, что алькальд все поймет.
Но когда мы подошли к повороту, то заметили, что солдаты загнали всех наших индейских последователей в загон для лошадей напротив крепости. Там они ставили свои хижины.
– Наверное, это единственное место, где их смогли разместить, – громко сказал Кабеса-де-Вака, отвечая на общий невысказанный вопрос.
Мы прошли мимо загона к индейскому поселению Кульякана, где нам отвели несколько домов. Там я застал Ойомасот, распаковывавшую наши вещи и раскладывавшую постель – толстые одеяла, которыми мы пользовались зимними ночами. Едва мы остались наедине, я рассказал ей обо всех спорах с Диасом из-за наших последователей. Она молча закрыла дверь дома и прислонилась к ней спиной, словно та могла открыться сама.
– Послушай, – прошептала она. – Я не доверяю этому вождю. Мы должны предупредить людей, чтобы они ушли.
– Я их уже предупреждал, – покачал головой я. – Но все равно они хотят следовать за мной. Нельзя было разрешать этот обычай. Я говорил тебе в прошлом году. Я говорил, что такое количество последователей до добра не доведет.
В моем голосе проскользнули укоризненные нотки, которым я был не в силах помешать. Чувство вины, уже давно кипевшее во мне, прорвалось, и его жар обжигал самого близкого мне человека, женщину, которая была мне дороже самого себя.
Откуда-то донесся звук горна, созывавшего гарнизон на ужин. Вдалеке проскакала лошадь и резко остановилась. Залаяли псы.
– Люди отказываются оставить тебя, потому что ты никогда не давал им повода для страха, – спокойно сказала Ойомасот. – Но, возможно, они прислушаются к твоему предупреждению, если с ними поговорю я. Я скажу им уходить из города.
– Но как ты поговоришь с ними, не привлекая внимания солдат?
– Я поговорю с женщинами, – она коснулась ладонью моей руки. – Они передадут мои слова остальным.
– Будь осторожна.
Она без колебаний вышла из дома и исчезла в ночи, отправившись делать то, в чем я уже потерпел неудачу.
Утром Дорантеса, Кастильо, Кабеса-де-Ваку и меня вызвали к алькальду. По пути к нему мы остановились у загона для лошадей, чтобы навестить индейцев. Они рассказали, что, прислушавшись к предупреждению Ойомасот, две семьи пытались уйти незадолго до рассвета, но были пойманы солдатом и возвращены в загон. Это вызвало огромное беспокойство среди людей. Но Кабеса-де-Вака повторил все заверения алькальда и пообещал спросить, почему солдаты не дают индейцам уйти.
Мы отправились прямиком к алькальду. Диас приветствовал троих моих спутников, словно они были старинными друзьями, обнял их, а потом кивнул мне.
– Я только что получил письмо от Нуньо де Гусмана, – сообщил он. – Это губернатор провинции. Он очень хочет встретиться с вами и собственными ушами услышать вашу потрясающую историю. Вы хорошо отдохнули? Когда вы сможете отправиться в столицу?
– Скоро, – ответил Кабеса-де-Вака. – Но сначала я должен спросить вас об индейцах. Около десятка из них сегодня утром хотели уйти. Почему ваши солдаты им помешали?
– Не знаю, сеньор Кабеса-де-Вака. Мне придется выяснить, что произошло.
– Но ваши солдаты помешали им уйти.
– Сначала мне нужно выслушать солдат. Уверен, вы согласитесь, что мы не можем узнать, как все было на самом деле, пока не поговорим с солдатами? Или вы теперь верите индейцам на слово и не принимаете в расчет то, что говорят ваши соотечественники?
Кабеса-де-Вака огорченно посмотрел на алькальда, но в конце концов согласно кивнул.
– Да, – сказал он. – Да, конечно. Пожалуйста, поговорите с солдатами.
– Вы все еще боитесь, что индейцы могут попасть в рабство? – хмуро спросил алькальд, словно оскорбленный нашим недоверием. – Прошу прощения, сеньоры. Я забыл, что вы отсутствовали восемь лет. Вы не слышали, что его величество, посовещавшись с его высокопреосвященством, запретил обращать индейцев Новой Испании в рабство. Вот видите? Вам не о чем беспокоиться. Это было бы противозаконно. Более того, если позволите поделиться с вами некоторыми слухами… – тут он понизил голос до шепота: – Наш губернатор, Нуньо де Гусман, прославившийся на пограничных землях, говорят, сейчас в большой опале как раз из-за жестокого обращения с туземцами.
Он откинулся в кресле, с видимым удовольствием оглаживая усы.
На обратном пути к нашему жилищу мне в голову пришла идея.
– Мы должны посоветовать выкупить индейцев у Диаса, – предложил я. – Если посулить Диасу компенсацию, он наверняка согласится отпустить индейцев.
Теперь, вернувшись в прежний мир, я, похоже, вновь забыл о том, чему научился в новом: нельзя торговать свободой за золото.
Но другие согласились с моим предложением. Поэтому мы вчетвером собрали все наши ценности: пять изумрудов в форме наконечников стрел, десять кожаных мешочков высочайшего качества, небольшой мешочек с жемчугом и другие подаренные нам вещи. На следующий день Кабеса-де-Вака отнес их Диасу, но алькальд заявил, что подарки намного менее ценны, чем индейцы, и что в любом случае в них нет нужды, потому что индейцы не были рабами и не нуждались в освобождении. Разговоры с Диасом всегда отдавали нелепостью.
У индейцев в загоне начали заканчиваться кукуруза и мясо, и все чаще им приходилось питаться тем, что давали солдаты. Многие простудились или даже слегли с лихорадкой. Во всех отношениях они выглядели жалко, но Диас был неумолим. Споры между ним и Кабеса-де-Вакой тянулись два месяца, но заканчивались всегда одними и теми же заверениями, что с индейцами будут хорошо обращаться и что они не рабы. Потом он передал нам, что не следует больше мешкать, оставаясь в Кульякане. Нас ожидал губернатор Новой Галисии.