Весной, когда ававаре собирались сняться с места и откочевать на запад, прибыл посол от племени арбадао с богатыми дарами и приглашением. Это племя было мне незнакомо, потому что оно жило далеко за пределами земель, через которые мы проходили во время кочевий, и, хотя и был занят сбором провизии в дорогу, я предложил послу трубку и спросил, какие недуги мучают его народ, что он решился на такое дальнее путешествие в поисках целителей. То, что описал посол, – сыпь на коже, ножевой порез, укус паука – не казалось ни срочным, ни необычным, а когда он говорил, то голос звучал ровно и, как мне показалось, слишком повелительно. Поэтому я думал отклонить его приглашение.

Но тем же вечером, когда я рассказал об этом Ойомасот, она перестала точить наконечник копья, над которым работала, когда я пришел. Она хорошо управлялась с копьями и могла без промаха поразить цель с десяти касаб[39], но традиции племени не позволяли ей участвовать в охоте. Более того, она не должна была изготавливать или носить оружие. За подобное нарушение другую девушку ожидало серьезное наказание, но от Ойомасот это терпели, как терпят чудачества «белых ворон», мистиков и безумцев.

– Ты уже отослал его? – спросила она.

– Еще нет, – ответил я.

Мы сидели на шкуре черного медведя, которую подарил мне старейшина малиаконе после того, как я избавил его от болей в шее с помощью настоя растертых ивовых листьев. Но вечер был не по сезону жаркий, и Ойомасот подтянула свое одеяние выше колен. Я взял ее ступню в ладони и провел большим пальцем по мягкой части стопы.

– У тебя такие крошечные ноги, – поддразнил я ее.

– Тебе не следует его прогонять, – сказала она.

– Почему? – я нежно потянул ее за ногу, чтобы она села чуть ближе ко мне.

– Потому что ты нужен его народу.

– Но арбадао живут не меньше чем в четырех днях пути отсюда. Если я отправлюсь к ним, а ты с семьей пойдешь на восток, может пройти несколько недель, пока я нагоню вас. Я не могу быть без тебя так долго.

– Я могу пойти с тобой.

– Твоей матери это не понравится.

– Ну и что? – улыбнулась Ойомасот, и в ее взгляде я увидел вызов. – К тому же касик арбадао очень могущественный. Не слишком разумно ему отказывать.

Помню, я подумал тогда, как же велика эта страна и как сложны союзы между племенами. Если бы я отказался от приглашения арбадао, это могло бы привести к трениям с ававаре. Мне еще многому предстояло научиться. Ойомасот отложила наконечник копья и инструменты, которые использовала для заточки, осторожно прикрыв их кроличьей шкурой.

– А что думают твои братья? – спросила она.

– Дорантес и Кабеса-де-Вака хотят идти, – сказал я. – Но Кастильо отказывается.

– Тогда поговори с ним.

– Он уже принял решение.

– Не ты ли мне как-то сказал, что можешь даже голубя убедить в том, что он – ястреб?

Помни, читатель: вещи, которые ты говоришь, чтобы произвести впечатление на красивую женщину, странным образом возвращаются к тебе в те моменты, когда ты этого меньше всего ожидаешь. Напоминание о хвастовстве смутило меня, но в свою защиту должен сказать, что эти слова были произнесены за много месяцев до того, когда я только начал жить с ававаре и пытался привлечь внимание Ойомасот.

– К тому же, – добавила она, – Кеваан тоже будет рада возможности попутешествовать.

– Хорошо, – ответил я. – Я поговорю с Кастильо.

Наконец она прижалась ко мне.

* * *

Так и вышло, что мы отправились на запад, через лишенную натоптанных тропинок глушь, полную юкки, диких трав и опунций. Переход был долгий и трудный, и нам всем казалось, что мы заблудились, но посол держался так, будто мы просто шли по мощеной дороге в каком-нибудь городе Барбарии. Посреди, казалось, лишенного любых ориентиров клочка земли он мог остановиться, бросить взгляд на зеленые заросли и резко изменить направление. Спустя какое-то время мы увидели лагерь арбадао. Он был разбит на обширном участке сухой земли без обычной защиты, которую давал полог высоких деревьев. Мне показалось, что этот народ бесстрашен.

Живя на таком удалении от берега, арбадао совсем не ловили рыбу. Вместо этого они охотились на оленей и птиц, а также на копытных зверей, видом напоминавших корову, но имевших рога. Шкурами всех этих животных они пользовались в хозяйстве или торговали со своими союзниками, но арбадао нередко и участвовали в войнах с соседями. В такие времена они славились безжалостностью в битвах – и это еще одна причина, по которой Ойомасот отсоветовала мне отказываться от приглашения.

В вечер нашего прибытия касик Беасет устроил для нас роскошный пир. Перед нами лежали разные виды дичи, нанизанные на деревянные вертела.

– Ешьте! Ешьте! – весело произнес он.

Сам он сидел, скрестив ноги, и время от времени склонял голову набок, чтобы лучше слышать, что его советники шепчут на ухо, а потом улыбался, демонстрируя идеально ровные зубы. По всему его телу были видны шрамы разных размеров и форм – их было больше, чем могли бы вызвать травмы на охоте или падения в лесу. Мне было трудно наслаждаться обильной пищей или даже музыкой и танцами, потому что я не мог точно предугадать, чего от нас ждут.

На следующее утро для нас раскинули особый шатер, достаточно широкий, чтобы вместить всех пациентов, которые захотели бы обратиться к нам. Хотя мы и понимали язык арбадао, он достаточно сильно отличался от тех языков, на которых говорили мы, чтобы при проведении осмотров требовался переводчик. Помочь в этом вызвался шурин Дорантеса, молодой ававаре по имени Сатосол. Теперь мне кажется, что он действовал не только как переводчик – он был привратником, помощником и славословом с природным артистическим даром.

Я попросил шамана арбадао сидеть рядом со мной во время приема пациентов, чтобы можно было разделить с ним мои успехи и смягчить последствия неудач. Поток пациентов начинался рано и продолжался до конца дня. Старик пожаловался на опухшие ноги – я посоветовал ему устраивать для них ванны с соленой водой. Девочка-подросток сказала, что у нее кашель, и я дал ей немного привезенного с собой орехового масла, чтобы она добавляла по несколько капель к каждому приему пищи. Мать принесла ребенка, искусанного насекомыми, и я предложил немного дикого майорана. Весь день Сатосол переводил мои рекомендации. А потом Ойомасот начала излагать их в виде стихов – об этом ее умении я даже и не подозревал. «Если сон тревожен и покоя нет, завари, старушка, свежий страстоцвет». Или: «Чтобы насморк малышу быстро излечить, смоляной травы[40] отвар дай ему испить». Или: «Если у детишек пучит животы, добавляй в напиток кактуса цветы».

Эти стишки помогали нашим пациентам запоминать лекарства, хотя мне и казалось, что в сочетании с вводными словами и восхвалениями от Сатосола они превращали наши приемы в некое подобие театра. Ко мне вдруг вернулись воспоминания о бродячем знахаре с аземмурского рынка. Каждый базарный день он раскидывал большой черный шатер, в котором рассказывал истории и лечил больных, одновременно устраивая спектакль и помогая людям. Хотя я уехал далеко от родной Барбарии, в Стране кукурузы встретилась похожая традиция. И я нашел в этом утешение.

Примерно в середине приемного дня Беасет отослал шамана и сел на опустевшее место рядом со мной.

– Я тоже хочу попробовать, – сказал он.

Его улыбка меня смутила – я не мог понять, означает она дружелюбие или издевку. И когда он вдруг положил ступню мне на колени, я едва не подпрыгнул на месте. На пальцах его ноги оказалась дюжина бородавок, и все они были твердые на ощупь и коричневые.

– Сможешь избавить меня от них? – спросил он.

Ни одна из лечебных трав моей матери не сработала бы против бородавок, но, когда я жил у игуасе, я видел, как их знахарь Чаубекван излечил ребенка с похожей проблемой. Теперь, подражая действиям Чаубеквана, я привязал к каждому пальцу полоски волокон юкки и самым уверенным тоном сказал вождю, что бородавки отпадут сами.

И это сработало: бородавки отпали всего через три дня. На этот раз я не был так удивлен, потому что уже видел, как хорошее лекарство в сочетании с правильным рассказом и толикой артистизма может вернуть человека в доброе расположение духа. В вознаграждение за услугу Беасет подарил мне очень красивую сумку из крашеной оленьей кожи, бирюзовое ожерелье и три костяных браслета очень тонкой работы. Этими дарами я поделился со своими спутниками, как и они делились со мной всем, что получали. С самого начала таково было наше соглашение: мы делили все заработки.

* * *

Утром, когда мы с товарищами собирали вещи, чтобы вернуться домой, пришел Беасет и сказал, что за нами прислали гонца коачо. Я уже свернул медвежью шкуру и пытался сложить ее в кожаную сумку, пока рядом Ойомасот увязывала в узел горшки и кухонную утварь. Кеваан и Текоцен складывали звериные шкуры, служившие нам постелями. Дул теплый ветер, шелестевший в еще висевшем на соседнем шесте уборе из перьев и костей, который использовался в танцевальной церемонии накануне.

– А кто такие коачо? – спросил я.

– Мои союзники, – ответил Беасет. – Их касик женат на моей сестре. Вы окажете мне честь, если посетите и их.

Он положил ладонь мне на плечо, словно старый друг. У основания его шеи я заметил небольшой шрам, пульсировавший с каждым толчком крови в яремной вене. Меня невольно заинтересовало, как Беасет получил такую рану и, учитывая ее положение, как он выжил.

– Я не знаю, где живут коачо, – сказал я.

– Эти женщины могут вас отвести, – с улыбкой ответил Беасет и указал на трех женщин, сидевших на корточках чуть поодаль и смотревших на нас.

– В проводниках нет нужды, – ответил я. – Мы сами найдем дорогу к лагерю коачо.

Меня охватывала такая тревога при каждом приближении Беасета, что хотелось оказаться подальше от него и от его слуг. Думаю, к этому примешивалось раздражение от известия об очередном визите вдали от дома.

Дорантес и Кабеса-де-Вака не возражали против изменения в планах, но Кастильо упрекнул меня.

– Ты должен был посоветоваться со мной, – сказал он.

– Ты видел лицо Беасета? – спросил я. – Как я мог ему отказать! Если я и действовал поспешно, то лишь потому, что выбора не было.

Перепалка отвлекла нас всех, и уже через пару часов в пути мы поняли, что заблудились. Мы оказались в песчаной местности, из всех мест в Новом Свете больше всего похожей на пустыню, и мы понятия не имели, где найти воду. Остаток дня мы плутали, постепенно начиная волноваться и страдать от жажды, пока не заметили в небе ястреба: мы пошли в направлении его полета, и наткнулись на родник.

Там мы обнаружили трех женщин-арбадао, сидевших на корточках, словно они каким-то волшебным способом перенеслись к этому водопою прямо из лагеря. Одна из них, крупная женщина с татуировкой на подбородке, начала наполнять наши фляги водой, цокая при этом языком.

– Нужно было дождаться нас, – сказала она. – Вы не знакомы с этими местами и легко заблудитесь.

Она продолжала бранить нас, говоря, что она с подругами могла бы сберечь нам немало времени и избавить от бесплодных поисков. К тому времени весь наш отряд уже так устал, что мы согласились, чтобы эти женщины вели нас.

Коачо жили в деревне из почти сотни хижин с тростниковыми крышами, прижавшейся к горной цепи. Деревня была на другом берегу широкой реки, и женщины, служившие нам проводниками, настояли на том, чтобы переправиться раньше нас, объявить коачо о нашем приходе и рассказать об исцелении, которое мы несем. Должно быть, они очень настойчиво нас рекомендовали, потому что к тому времени, когда мы перебрались через реку, нас уже ожидала огромная толпа. Казалось, вся деревня коачо, больные и здоровые, старые и малые, собралась посмотреть на чужеземных знахарей. Мы вышли на площадь под какофонию из радостных криков и улюлюканья, и в тот вечер в нашу честь снова был дан пир.

Шаманы коачо носили погремушки – высушенные бутылочные тыквы, наполненные камешками. Этими погремушками они пользовались в церемониях врачевания. Я не видел бутылочных тыкв с тех пор, как покинул Аземмур, и ни разу не видел их в здешних полях, поэтому спросил, откуда они взялись у шаманов. Они ответили, что тыквы им посылают боги: раз в год, когда разливается великая река, тыквы плывут по течению, и их выбрасывает на берег. К этому времени я уже понимал, что не стоит говорить, что эти тыквы просто опали на землю и их унесло водой, потому что шаманы сочли бы это великим святотатством, да и в любом случае эти плоды, эти растения, сама река и все, что ее окружало, было создано Всевышним. Поэтому я принял в дар погремушку и добавил ее к все растущему арсеналу лечебных трав, перевязочных материалов и инструментов, которые всегда носил с собой. Мало-помалу мои лекарства становились все более хитроумными и, возможно, поэтому более убедительными.

Поскольку деревня коачо была больше остальных, где мы бывали лекарями, встречи с нами ожидало больше восьмидесяти человек. Дорантес начал жаловаться на количество работы, которое приходилось выполнять, особенно если учесть, что некоторые индейцы вовсе и не были больны, а просто хотели поближе посмотреть на иноземных шаманов, получить благословение или задать вопрос.

– Я только и слышу, что их бесконечные разговоры, – сказал Дорантес. – Они не могут просто сказать мне, что им нужно, и избавить меня от болтовни?

Жаловался он осторожно, на кастильском и только тогда, когда мы оставались вчетвером, из опасения, что хозяева услышат его и усомнятся в наших талантах. Совместно пережитые испытания превратили всех нас в товарищей и союзников. Мы часто советовались друг с другом и никогда открыто не спорили о способах лечения, понимая, что наш покой и, более того, наша свобода зависели от успеха. Я начал чувствовать, что Дорантес, Кастильо и Кабеса-де-Вака стали людьми, на которых я мог положиться и которые в ответ могли положиться на меня.

* * *

Наше пребывание у коачо подходило к концу, и мы наконец-то начали готовиться к возвращению домой, к ававаре. Мы стояли бок о бок на берегу, пытаясь решить, сколько каноэ потребуется, чтобы перевезти нас через реку вместе с многочисленными дарами. Быстрая река несла мимо нас темные воды, и я обратил внимание, что Кабеса-де-Вака смотрит на нее с тоскливым видом.

– Что тебя тревожит? – спросил я.

– Коачо сказали мне, что их соседи хотят, чтобы мы пришли к ним, – ответил он.

– Нам пора возвращаться домой.

– Почему это?

– Мы не можем постоянно быть в пути. Мы живем у ававаре. Теперь это наш дом. У нас есть жены и…

– У меня нет жены.

– Хочешь сказать, тебе нравится вот так странствовать от племени к племени?

– Это была бы неплохая жизнь, – ответил Кабеса-де-Вака. – Нам больше не пришлось бы тревожиться о том, чтобы обеспечивать себя, или опасаться за свою жизнь среди индейцев, или подвергаться подозрительным шуткам и издевкам. Если для этого нужно каждые несколько недель перебираться от одного племени к другому, то не велика и цена.

Выше по реке три женщины мыли шкуры. Одна из них встала и утерла ладонью пот со лба. Позади нее на берегу несколько детей играли в пыли среди разбросанных погремушек, камешков и лоскутков кожи.

Дорантес услышал мой разговор с Кабеса-де-Вакой, подошел и встал между нами.

– Если вернемся к ававаре, рано или поздно нам придется вернуться к своей работе. Ты соскучился по охоте? Или по сбору опунций?

Верно, по этой работе я не скучал, но меня удивило, что Дорантес и Кабеса-де-Вака пришли к этой мысли одновременно. Ни одному из них не нравилось делать ту работу, которую поручали им ававаре, но едва ли они случайно оба захотели стать странствующими целителями.

– Как давно вы это обсуждаете? – спросил я, чувствуя смутное подозрение.

Я жестом подозвал Кастильо и повторил ему предложение Кабеса-де-Ваки, ожидая, что Кастильо тоже с ним не согласится, но тот лишь склонил голову набок.

– Ну… – произнес Кастильо. – С каким бы племенем мы ни жили, каждые несколько недель придется менять стоянку. Если вернемся к ававаре, то кто знает, не устанут ли они от нас так же, как прежде уставали другие? Мне кажется, лучше работать бродячими целителями с разными племенами.

Я почувствовал, как под весом их аргументов моя решимость слабеет. Наши жены заметили, что мы совещаемся, и, узнав, о чем идет речь, поделились своим мнением. Текоцен и Кеваан поддержали своих мужей. Они хотели отправиться в путь к следующему племени.

– Чем опытнее мы станем, – сказали они, – тем больше даров будем получать и тем больше нас будут уважать.

Сатосол тоже с ними согласился.

– Но разве ты не хочешь вернуться домой? – спросил я.

Сатосол посмотрел мимо меня на деревню коачо. Охотники возвращались в лагерь, неся оленей и птиц, а несколько девушек сидели у костров, готовясь к прощальному пиру и танцам, которые предстояли вечером.

– Погляди, – он широко взмахнул рукой, обводя открывавшееся глазам зрелище. – Ты можешь иметь все это каждый вечер.

Это была хорошая жизнь, трудно было отрицать. Мы давали успокоение и помощь людям, которые в этом нуждались, мы все получали богатые дары, и повсюду к нам относились с уважением. Хотя Ойомасот и не стала принимать ничью сторону, я знал, что ей особенно нравилось время, которое мы проводили вдали от дома, – здесь ей не приходилось выслушивать жалобы матери на ее эксцентричность. Что же до меня, то, познав пьянящую сладость славы, я обнаружил, что от нее трудно отказаться. Ужасное чудовище по имени Жадность поглотило остатки моей решимости.

Когда наконец пришло время нам покинуть их деревню, коачо подарили женщинам-арбадао оленьи шкуры, и они довольные вернулись домой, но теперь коачо сами пожелали предоставить нам проводников, чтобы дойти до следующей деревни. Похоже, мы и сами не заметили, как едва ли не в одну ночь сложился этот обычай. Для нас это стало одновременно и облегчением, и обузой: облегчением оттого, что больше не нужно было тревожиться о поиске хорошего источника или места для стоянки в пути, но также и обузой, потому что проводники всегда ожидали даров от племени, в которое они нас приводили.

Переходя от племени к племени в последующие несколько недель, мы пытались прекратить это, говоря проводникам, что не нуждаемся в их услугах. Однажды, помнится, мы даже ушли посреди ночи, сообщив о планах только нашим семьям, но проводники нагнали нас меньше чем в полулиге от лагеря. Теперь мне кажется, что это Сатосол поощрял проводников, потому что считал, что такой способ путешествия способствовал росту нашей славы, а с ней – и щедрости даров. Дорантес несколько раз пытался отослать Сатосола, но его жена Текоцен вмешивалась и неизменно настаивала на том, чтобы ее брат оставался с нами. Так мы оказались бессильны положить конец этому обычаю.

* * *

Однако в результате мы повсюду встречали теплый прием, потому что проводники всегда шли впереди, расхваливая наши таланты. Они начали называть нас Детьми Солнца, подразумевая под этим, что мы – чужеземцы с востока. Дети Солнца обрабатывали бородавки, зашивали раны или принимали роды у матери, которая прежде из-за проклятья приносила только мертворожденных. Со временем само имя наделило нас большей властью. Оно выделяло нас среди местных целителей, делало особенными, более успешными. А в устах проводников наши деяния становились еще более великими: Дети Солнца подняли мужчину из мертвых или вернули недужной женщине возможность работать руками. Избежать этих хитроумных историй было невозможно, хотя начало этим историям невольно положили мы сами.

На протяжении следующего года так много людей захотели присоединиться к нашим странствиям, что из двенадцати душ наш отряд разросся до тысячи двухсот. И тут наступил момент, когда я понял, что эти новые люди – уже не разведчики и проводники, а нечто совершенно иное: ученики и последователи. И меня это обеспокоило.

– Добром все это не кончится, – сказал я Ойомасот однажды утром. – Все эти люди, следующие за нами.

Она только что вернулась с реки, и с волос и лица еще капала вода. Я вытащил одно из одеял из груды у входа и, встав, накинул ей на плечи.

– Ты слишком много тревожишься, – покачала головой она, и на ее ухе закачались новые бирюзовые серьги.

– А почему я не должен тревожиться? Это опасно, – сказал я.

– Наоборот, так безопаснее, если нас много.

– Но разве ты не видишь, что все они чего-то ждут? Что будет, если я не смогу дать им то, чего они ожидают от меня?

Она надела новую одежду – платье с бахромой по подолу, которое ей подарили, и начала отжимать оставшуюся воду из волос.

– Ты всегда даешь им то, чего они ждут, – ответила она.

– Что я им даю? Скажи мне.

– Когда ты выслушиваешь людей, говорящих о своих недугах, ты всегда даешь им надежду на исцеление.

Меня прежде не беспокоило то, что я давал людям надежду. Но теперь мне пришло в голову, что я ошибался. Одно дело – дать утешение умирающему мужчине или бесплодной женщине, но совсем другое – давать надежду на исцеление от того, что невозможно исцелить. Надежда – вот что нужно было ученикам. Но я не был пророком и не нуждался в учениках. Но все же восхищенный взгляд жены угасил мою тревогу. И я подумал: сколько еще это будет продолжаться?

Как оказалось, еще довольно долго – почти год.

* * *

Тем летом мы пересекли горную гряду, покрытую бурым шлаком, и вышли к реке, вдоль берегов которой тянулись густые заросли сосен и орешника. По ту сторону воды мы увидели то, чего не видели за годы странствий в этой части континента: дома, сложенные из глинобитного кирпича, стоящие ровными рядами и окруженные большими возделанными полями. Солнце окрашивало стены города в теплый оранжевый цвет, резко выделявшийся на фоне зеленых полей и бирюзово-синего неба. Если бы я рисовал свой родной город, он выглядел бы почти так же. Сердце мое наполнилось тоской, смешанной с одновременным и противоречивым ощущением близости.

Поселение, к которому мы вышли, принадлежало племени, называвшему себя хумано. Они одевались в наряды из крашеного хлопка и обувь из звериных шкур. Их жилища были большими и крепкими, с обмазанными глиной стенами и красивыми дверями. Они выращивали кукурузу, бобы и тыквы, а еще охотились на рогатых коров, оленей и другую дичь. У хумано мы пробыли всего несколько недель, но это был один из самых счастливых периодов нашей жизни в стране. Ночлег в постоянных домах казался нам редкой роскошью. Думаю, в сочетании с обращением хумано с нами, это нам особенно льстило. Каждая наша просьба исполнялась немедленно и беспрекословно, и вскоре у нас накопилось столько ценностей: шкур, амулетов, перьев, медных колокольчиков, что понадобились носильщики, чтобы нести все это, когда мы снова отправились в путь.

В начале осени мы пришли к новой горной гряде. Но проводники, которые были с нами, хорошо знали проходы и посоветовали, что лучше всего перейти через горы, двинувшись на юго-запад. Долина, которая тянулась по другую сторону, напоминала зеленое море. Квадратные поля кукурузы и бобов плотно жались друг к другу, а в туманной дали горизонт был усеян глинобитными домами. Это были постоянные жилища, построенные из кирпича, иногда в два или три этажа, соединенные с внешним миром высокими деревянными лестницами.

Несколько месяцев мы странствовали по этой долине, останавливаясь на несколько дней в каждой деревне, чтобы заниматься лечением. Дары, которые мы получали, становились все необычнее. Помнится, один касик подарил нам три мешочка бусин и кораллов, два мешочка бирюзы и столько шкур, что часть нам пришлось оставить. Когда я начал возражать, что это слишком много, он ответил, что я должен быть благодарен за полученные дары и что он сам получит что-нибудь, когда отведет нас в следующую деревню. Мне казалось, что вместе с тремя товарищами я строю прекрасную, но хрупкую башню, которая может рухнуть вместе с нами в любой момент.

В одной из деревень, через которую мы проходили, мальчика, который выбежал нас встречать, затоптала толпа, сломав ему правую руку и правую ногу. Сломанные кости были специализацией Дорантеса, немало их повидавшего за время участия в войнах своего короля, поэтому он сразу приступил к делу. Позднее мальчик хромал за ним на здоровой ноге, не отставая от Дорантеса ни на шаг и исполняя его поручения. Когда пришло время уходить, отец мальчика, торговец по профессии, подарил Дорантесу пятьсот оленьих сердец. Они все были вырезаны идеально, и отверстия, из которых выходили артерии оленя, были очищены и аккуратно подрезаны. Высушенные на солнце, они теперь превратились в маленькие темные комочки, мелодично постукивавшие в мешках, которые тащили носильщики. Поэтому, говоря позднее об этой деревне, Дорантес называл ее Корасонес – «Сердца». Только позднее я сообразил, что мой кастильский товарищ вернулся к привычке давать новые имена старым местам.