Вдоль извилистой тропинки на траве бриллиантами сверкали капельки росы. Воробьи с любопытством рассматривали нас с высоких ветвей тополей. Под ногами толстым слоем лежали опавшие листья. Дальше тропинка спускалась к реке, где женщина чистила шкуру, скребя ее с таким усердием, что даже не услышала нашего приближения, пока мы с Кастильо не оказались совсем рядом. Она обернулась, и я увидел, что на самом деле это мужчина, чье худое тело и украшенное ракушками платье сбили меня с толку. От середины пробора в черных волосах тянулась седая прядь, хотя он еще был молод. В правом ухе у него была костяная серьга из тех, что носили игуасе. Черты его лица были мелкие и изящные, а добродушный вид сразу же меня успокоил. Я никогда не видел таких, как он: мужчина, одетый женщиной, делающий женскую работу, делящий ложе с другим мужчиной, но во всех прочих отношениях – обычный член своего племени. Я постарался скрыть свое удивление. Наш вид тоже не произвел на него впечатления – он уже слышал о нас и от Дорантеса, и от торговцев, проходивших через стоянку игуасе.

Его звали Чаубекван, и, помимо работы по хозяйству, он был целителем. Промывая оленью шкуру, он расспрашивал нас о зимовке с капоками на острове Злоключений.

– Многие из них умерли от кишечной болезни, – заметил он. – Но ты выжил. Как ты от нее вылечился?

Я присел на корточки рядом с ним, взявшись за один конец шкуры и помогая отжать воду.

– Не стану утверждать, что я что-то вылечил, – ответил я.

– Но почему ты выжил, когда многие другие погибли?

Я задумался. Я вспомнил, что не пострадали те из нас, кто утром за завтраком пил отвар дубовых листьев, и рассказал об этом Чаубеквану.

– Дубовые листья от живота? – переспросил Чаубекван.

Он склонил голову набок, на минуту задумавшись. Как целитель, он, естественно, старался узнать больше о болезнях и всегда искал новые лекарства. Упоминание о нашем отваре так заинтересовало его, что он пригласил нас в лагерь игуасе.

Место было скромное. С дюжину жилищ, которые легко можно было разобрать, выстроились вокруг хижины побольше, которая служила для религиозных обрядов. Месяцы, проведенные среди грозных каранкавов, научили меня кланяться касику, отводить взгляд от проходящих мимо девушек, позволять детям тянуться к моей бороде, не отстраняясь в ожидании боли, поэтому, входя в лагерь, я хорошо понимал, как нужно себя вести. Но игуасе, казалось, не обращали внимания на мое нескрываемое почтение. Они продолжали заниматься своими делами и того же ожидали и от меня.

Нам очень повезло, что мы встретили Чаубеквана. Теперь мы стали его гостями, и касик Оньясе не возражал против того, чтобы мы присоединились к его племени, при условии, что мы будем отрабатывать свою еду и соблюдать законы и обычаи племени. За исключением обрывков ткани и потрепанных шкур, у нас не было никакого имущества, достойного упоминания, но мы разложили их в тенистой части лагеря под любопытными взглядами горстки восторженных мальчишек, которые оторвались от игр, чтобы поглазеть на нас. На закате наконец появился Дорантес, согнувшийся под тяжестью огромной вязанки дров. Подошедшая женщина помогла ему снять вязанку со спины, и он направился к нам неспешным шагом, не выказывая никаких чувств.

– Вы пришли, – произнес он отрешенно.

– Ты бросил нас! – воскликнул Кастильо.

Его голос прозвучал тонко, а легкая гнусавость придавала ему совсем детское выражение, о чем он прекрасно знал, но чего никак не мог исправить.

– Ничего подобного. Я убежал от каранкавов.

– А мы? Ты не подумал, что будет с нами?

– Вам опасность не грозила. Они убили моего брата. Следующим они убили бы меня, если бы я не сбежал.

– Но они могли убить нас из-за тебя. Ты совсем об этом не подумал?

– Я оставил тебя с Эстебанико, который говорит на их языке и понимает их нравы. Я знал, что он найдет способ выбраться из их лагеря. И вы благополучно добрались, разве не так?

– Меня не это беспокоит, и ты это знаешь.

– Я уже достаточно наслушался твоих обвинений, Кастильо. И, кстати, это племя немногим лучше.

Теперь Дорантес повернулся ко мне и начал перечислять свои жалобы, загибая пальцы: игуасе заставляли его таскать хворост в огромных количествах, отчего у него на коже оставались глубокие порезы и невыносимо болела спина; они взяли его охотиться на оленей на весь день, и он так устал, что уснул еще до того, как приготовили ужин; они пили какую-то смесь, от которой сидели пьяными допоздна, плясали и пели так громко, что ему никак не удавалось выспаться; они принимали и даже чествовали содомитов, хотя их стоило бы изгнать.

– Поэтому и от игуасе я тоже собираюсь уйти, – сказал он в заключение.

– Как мило с твоей стороны сообщить нам об этом заранее, – буркнул Кастильо.

– Зато ты не сможешь потом сказать, что тебя не предупреждали, – парировал Дорантес.

Кастильо медленно покачал головой, и я подумал, что Дорантес был то ли слишком горд, то ли слишком глуп, чтобы признать, что его обида была оправданна. Я слушал перебранку своих спутников, а сам тем временем думал, действительно ли игуасе настолько суровы, как говорил Дорантес. Только что совершив один пугающий побег, я не чувствовал в себе готовности к новому. Что будет, если игуасе станут жестоко с нами обращаться? Что, если мне снова придется бежать? Неужели я обречен скитаться от племени к племени, всякий раз опасаясь за собственную жизнь? Возможность бесконечного изгнания навалилась на меня с такой силой, что я был готов пожертвовать чем угодно, лишь бы не чувствовать себя брошенным на произвол судьбы.

Но когда на следующий день игуасе взяли нас охотиться на оленей, я обнаружил, что, в отличие от остальных племен, с которыми мы жили до этого, они долго бежали за оленем, иногда три или четыре часа, а потом пытались убить его копьем. Пусть это был и тяжелый труд, но он хотя бы не требовал искусного обращения с луком и стрелами. Нам с Кастильо удалось убить молодого самца, и вкус его мяса, зажаренного на костре, сполна окупил затраченные усилия. Что же до другой жалобы Дорантеса, то москиты в этих местах были столь многочисленны и кровожадны, что отгонять их удавалось, только сжигая сырое дерево. Дым прогонял их, но от него слезились глаза. Ночью нам приходилось по очереди поддерживать костер, но и в этом не было ничего невозможного.

И все равно Дорантес настаивал на том, чтобы уйти в другое племя, где его не будут заставлять так много работать, как у игуасе. Едва закончились весенние дожди, он начал готовиться к уходу. Он сделал себе небольшую сумку из обрезков оленьей кожи и наполнил ее орехами, полосками вяленого мяса и прочей провизией в дорогу.

– Дорантес, – предложил я, – оставайся с нами. Путешествовать в одиночку слишком опасно.

– Я справлюсь, – ответил он.

– А если ты наткнешься на враждебное племя? – вмешался Кастильо. – Каранкавы в этих местах тоже кочуют.

– О моей безопасности не беспокойтесь, – резко ответил Дорантес.

Он все еще переживал из-за смерти брата и отвергал любые проявления дружбы со стороны Кастильо.

На следующее утро, когда Дорантес ушел, ни я, ни Кастильо с ним не пошли. Игуасе относились к нам справедливо, и, хотя работа не всегда была простой, мы научились делать ее как следует. Зачем уходить сейчас?

Летом игуасе снялись с места и откочевали на юг к берегу длинной и извилистой реки, которая на их языке называлась Ореховая река. Вдоль ее берегов на склонах росли лиственные деревья, плоды которых очень напоминали грецкий орех, только с более гладкой скорлупой и более сладким ядром. Игуасе питались этими орехами все лето и запасали их на холодные месяцы. Еще они охотились на оленей и дичь и торговали с соседними племенами, которых кочевая жизнь тоже приводила на берега этой реки. Всякий раз, вспоминая то лето, я в первую очередь вспоминаю хруст ореховой скорлупы, наполнявший всю долину. К этой какофонии примешивались и другие звуки: вновь прибывшие ставили свои жилища, соседи перекрикивались друг с другом, дети играли в прятки, ветер шелестел листьями деревьев, по ночам трещали костры и слышались звуки пения и танцев, сопровождавшие многочисленные помолвки и свадьбы, которые происходили в течение лета.

Музыка часто начиналась медленно, исполняемая всего двумя или тремя барабанщиками, сидевшими в ряд на коленях. Когда лагерь начинал затихать, к ним присоединялся флейтист, игравший мелодию, за ним – другой, третий. Потом парами или тройками выходили вперед танцоры, и браслеты из ракушек на их щиколотках гремели при каждом движении ног. Во многом эти танцы напоминали мне большие праздники в базарные дни в Аземмуре – все выходили на улицу порадоваться прохладному вечеру, попеть и потанцевать, посплетничать до рассвета. Однажды вечером, зачарованный музыкой, я присоединился к танцевавшим игуасе, сначала подражая их движениям, а потом отдавшись на волю ритма и двигаясь по полю вместе с остальными танцорами.

Шли дни, и я начал иначе смотреть на свою судьбу. Я часто сетовал на несправедливые повороты в своей жизни, но редко задумывался над тем, сколь за многое должен был ее благодарить: что выжил там, где многие другие погибли, что смог повидать чудеса, каких не видел еще ни один житель Аземмура. Разве сам Ибн Баттута[38] видел те вещи, как ужасные, так и прекрасные, которые довелось увидеть мне? Я так упорно перечислял все несчастья и унижения, которые пришлось перенести, что пренебрегал хвалой Всемогущему за Его благодеяния: избавление от болезни, от коварных морей и рек. И от каранкавов.

* * *

Мало-помалу Страна индейцев, которую я на первых порах считал местом фантастическим, а позднее – временным местом своего пребывания, обретала для меня все более реальные черты, и я начал чаще замечать ее красоту. Часто я делал перерыв в работе, чтобы просто посидеть под склонившимися ветвями магнолии, вдыхая аромат ее цветов. Или наблюдал за пляской стрекоз и порхающими вокруг колибри и, пусть ненадолго, переставал тревожиться о судьбе мира или об окончании моего изгнания. По ночам, когда все устраивались спать, рассматривал несравненное вечернее небо или слушал, как сверчки поют своим подругам. Таким образом я научился ценить те радости, что были в пределах моей досягаемости. Мир был не таким, каким я хотел, но я был жив. Я был жив! Я настроился пережить все испытания, которые довольно скоро закончатся, открыв передо мной путь в вечность смерти.

Даже внешность моя начала меняться. Обменяв свои ножницы на еду еще на острове Злоключений, обычно я стриг волосы, позаимствовав гребень и бритву у кого-нибудь из женщин. Но теперь я позволил волосам отрасти и стал заплетать их в тугие косички вплотную к голове. Я сделал себе жилет из оленьей кожи и пару тапочек наподобие тех, что носили индейцы этого племени. Эти изменения, пусть и небольшие, помогали мне жить и работать с игуасе.

Мои дни шли по спокойному распорядку. По утрам я делал свою работу, обычно в компании Кастильо. Жизнь среди индейцев умерила и его искреннюю веру в собственную непогрешимость, и постоянную жажду одобрения окружающих. Теперь, когда это давление сошло на нет, расцвела его истинная натура. Я обнаружил в нем хорошее чувство юмора и огромную стойкость – самые полезные качества в наших новых обстоятельствах. Мы трудились бок о бок, по очереди выполняя самые неприятные задачи: выделку кожи или извлечение внутренностей из дичи, добытой охотниками. Всякий раз, прослеживая историю своей дружбы с Кастильо, я неизменно возвращаюсь к тому лету, проведенному у игуасе, и к работе, которую мы делали вместе. Я до сих пор невольно вспоминаю о нем, когда чую запах сухой оленьей кожи.

Днем я сидел у Чаубеквана и помогал ему в любой работе, которую он делал. Несколькими годами раньше он усыновил мальчика, отец которого погиб в бою, и теперь долгими часами шил для ребенка зимнюю одежду. В других случаях я помогал Чаубеквану готовить снадобья или латать вычурные одеяния, которые он носил во время ритуалов исцеления.

– Почему ты одинаково заботишься и о том, и о другом? – однажды спросил у него я. – Разве лекарство не более важно, чем одежда?

Ему этот вопрос показался странным, и мне пришлось два или три раза задавать его немного иначе, прежде чем он понял.

– Это все равно что спрашивать, почему у ибиса кривой клюв, – ответил он. – Или почему у цапли длинные ноги. Потому что так должно быть.

Чаубекван научил меня, что даже безосновательная сплетня может превратиться в достоверную историю, если попадет в руки нужного рассказчика, и непроверенное лекарство может обрести силу, если его дает нужный шаман. У него я научился растирать коренья так, чтобы они не теряли силу, хранить целебные травы, готовить разные припарки, а еще – как носить костюм и убеждать пациента выпить горькое лекарство.

По вечерам все собирались у костра, ужинали, рассказывали, что видели, или обменивались новостями о торговле с соседними племенами. Так я и узнал, что недавно в долину пришли мариаме – племя, в которое ушел жить Дорантес. Это было небольшое племя, славившееся резными изделиями из кости, которые они обменивали на шкуры животных и другие необходимые товары в течение лета, когда странствия приводили их к Ореховой реке. Мариаме были в дружественных отношениях с игуасе, поэтому мы с Кастильо однажды вечером, закончив работу, отправились в их лагерь. По всему берегу реки наш путь освещали костры, хоть они и не полностью отгоняли мух и москитов, бесстрашно летавших густыми тучами. Ветер доносил до нас запах жареного мяса и паленой шерсти, детские крики и кваканье лягушек.

Дорантес выглядел крепче, чем когда мы видели его в прошлый раз, со здоровым цветом лица и жирком на животе. И все равно, когда мы спросили, как ему живется у мариаме, он по обыкновению начал жаловаться: как и игуасе, мариаме уходили на охоту на весь день, они тоже переносили лагерь каждые несколько недель, тоже заставляли его таскать на спине огромные вязанки хвороста. Но все же как мы с Кастильо привыкли к жизни в своем племени, так и Дорантес свыкся с жизнью в своем.

Он рассказал, что теперь ему повезло – он работал в семье, которая не заставляла его ходить на охоту, но вместо этого поручала ему более приземленную, а значит, и более простую работу: он готовил пищу, стирал одежду, ставил жилище и разбирал его, когда приходило время кочевать. Все эти дела легли на него, потому что вся семья – дед, отец, мать и трое мальчиков – была слепа.

– Все? – удивился я. – Разве такое возможно?

– Они ослепли от оспы.

– Господи! – воскликнул Кастильо. – И ты не боишься заразиться от них?

– Оспины у них на лицах и руках уже зажили.

– Но откуда у них оспа?

– Подозреваю, что от кого-то, кто торговал с Новой Испанией.

– Как думаешь, это не значит, что мы близко к Пануко?

– Этого нельзя сказать наверняка. Эти племена часто переносят стоянки и путешествуют на далекие расстояния…

В этот момент одна из женщин крикнула Дорантесу, что он нужен, чтобы приготовить еду, и нам с Кастильо пришлось уйти. Возвращаясь в лагерь игуасе, я вдруг поймал себя на том, что в последнее время Пануко редко упоминался в наших разговорах. А теперь, когда о нем все же заговорили, это оказалось связано с болезнью, которой мы все боялись. Бывали моменты, когда мне казалось, будто Пануко – это не город, а всего лишь миф, который мы выдумали сами или услышали от других.

На следующий день мы купались в реке, когда нас разыскал Дорантес, размахивавший руками, словно безумец. Его лицо светилось от возбуждения.

– Выше по реке есть еще один кастилец, – сказал он. – Должно быть, кто-то из наших.

Его воодушевление оказалось заразительным, и мы принялись гадать, кто это и какие новости у него могут быть для нас. Мы поспешили в лагерь примерно в четверти лиги выше по реке, где, как говорили, находился белый человек. Это был лагерь чарруко, которые пришли на Ореховую реку всего лишь днем раньше. Мы спросили у встречного юноши о чужаке, живущем среди них, и он указал на простую хижину, возле которой сидел на корточках белый человек и толок что-то в ступе. Услышав наши шаги, мужчина обернулся. Это был Кабеса-де-Вака.

– Ты?! – воскликнули Дорантес и Кастильо в один голос.

Трое кастильцев энергично обнялись, потому что с их последней встречи прошло уже почти три года. Я смотрел на них, опираясь на посох. Потом Кабеса-де-Вака обернулся ко мне и обнял меня. От удивления я уронил посох и отступил, но он не унимался. Он обнимал меня как брата, и у меня перехватило дыхание.

– Как ты здесь оказался? – спросил я. – Что с тобой случилось?

Кабеса-де-Вака сел и начал рассказывать о своих похождениях. Я постарался запомнить его рассказ и теперь повторяю его для тебя, мой дорогой читатель.

– Друзья, – начал он. – Я прожил с ханами на острове Злоключений до конца рыболовного сезона, после чего переехал с ними на материк. К тому времени касик умер от кишечной болезни, как и многие старейшины племени, поэтому между ними постоянно возникали разногласия по любому вопросу: каким путем пойти, когда разбить лагерь, чьему сыну пришло время прокалывать сосок. Дочь касика, моя жена Какунлопа, вы ее видели, убеждала своих соплеменников держаться вместе и следовать традициям предков. Но ссоры вспыхивали постоянно. В середине весны, когда мы откочевали вглубь материка, моя жена родила мальчика. Друзья, мне почти сорок лет. Я всегда мечтал о сыне, но до сих пор Господь мне его не давал, так что можете себе представить мою радость. Я назвал мальчика Педро в честь моего деда, Педро де Вера-Мендоса, о котором вы, возможно, слыхали, если любите истории о рыцарях и приключениях. Я уже видел себя в этом малыше – в кудряшках на его голове, в ямочках на его щеках, когда он улыбался. Но к концу сезона он заболел лихорадкой, которую не удавалось сбить никакими средствами. Когда мы схоронили Педро, я сказал жене, что мы должны присоединиться к другому племени, живущему на берегу, к чарруко или, возможно, к кевене. Я предложил это, потому что от ее народа осталось едва сорок душ, многие из которых – женщины, и мне казалось, что они не переживут еще одну зимовку на острове Злоключений без охотников и рыбаков. Но жена отказалась оставить свое племя. Она сказала, что у нее остались сестра и дядя, не говоря уже об остальных соплеменниках, и что она им нужна. Поэтому мне пришлось отвезти ее обратно на остров, а сам я вернулся на материк, чтобы торговать с прибрежными племенами. Я взял с собой ракушки, оленьи шкуры, охру и пигменты и выменивал на них вяленое мясо, молотую кукурузу и другие полезные вещи. Всякий раз, возвращаясь на остров, чтобы привезти провизию, я пытался вразумить Какунлопу, но она отказывалась покидать остров. Потом, прошлой зимой, пока я торговал на материке, она тоже слегла с лихорадкой. Она умерла до моего возвращения.

Голос Кабеса-де-Ваки стал хриплым, и он на мгновение отвел взгляд в сторону.

– С тех пор я путешествую от племени к племени вдоль берега.

– А что с Овьедо и Альбанисом? – спросил Дорантес.

– Овьедо умер. Альбаниса я так и не смог убедить пойти со мной.

Кабеса-де-Вака спросил о наших странствиях по побережью. Поэтому я рассказал ему о наших похождениях, о судьбе плотов ревизора и губернатора, о нашем пребывании у каранкавов, об убийстве Диего, о бегстве Дорантеса и о том, как мы с Кастильо остались жить у игуасе. Кабеса-де-Вака внимательно выслушал, не перебивая и не подгоняя меня, пока я не дошел до конца. Я чувствовал, что передо мной человек, который умеет рассказывать истории и слушать их, который умеет ценить их цель и понимать их ценность. Родственная душа, такой же рассказчик.

– Идем жить к нам, – предложил Дорантес Кабеса-де-Ваке.

Так, по крайней мере, рядом с Кабеса-де-Вакой будет другой кастилец, и вместе они смогут дать утешение друг другу. Вот так и вышло, что, когда наше пребывание на Ореховой реке подошло к концу, Кабеса-де-Вака присоединился к Дорантесу у мариаме, а мы с Кастильо ушли вместе с игуасе.

* * *

Следующей остановкой в наших странствиях с игуасе стала Опунциевая река. Я никогда прежде не видел столько плодов в одном месте – долина напоминала зеленый океан, усеянный россыпью красного и оранжевого. Все индейцы с побережья собирались здесь на месяц, питаясь почти исключительно плодами. Здесь они обменивали перья, бусы и инструменты. Сюда они приходили искать пару своему сыну или покупать новую жену. Здесь они обменивались новостями о рождениях и смертях. Здесь узнавали о войнах с враждебными племенами, рассказывали о своих мечтах, повторяли слухи о вторжениях чужаков. И сюда они пришли, чтобы поближе рассмотреть бородатых людей.

Сбор опунции был непростым занятием: как бы осторожен я ни был, избежать шипов оказалось делом невозможным. После долгого дня работы в кустах я пошел с Кастильо окунуться в реку. Я стоял в прохладной воде, запустив в нее пальцы. Это подействовало так успокаивающе, что я облегченно вздохнул. Вокруг нас гудели москиты, а вот мухи, к счастью, кружили над горой свежей кожуры возле лагеря и оставили нас в покое.

– Каково это – быть с женщиной? – спросил Кастильо.

Вопрос меня очень удивил.

– Почему ты спрашиваешь?

Он замолчал и посмотрел в сторону. Я проследил за его взглядом и увидел трех девушек, которые сидели на берегу чуть поодаль. Они подняли свои одеяния выше колен и погрузили ноги в воду.

– Та женщина на корабле, – начал я. – Дочь доктора Гальяно…

Он ответил, не дожидаясь вопроса:

– Она была обещана одному из поселенцев, но сказала, что не хочет выходить за него. Она хотела быть со мной. Потом Нарваэс решил разделить экспедицию, и ей пришлось остаться.

– Ты поэтому не хотел, чтобы Нарваэс уходил от кораблей? – спросил я.

– Это не важно, – пожал плечами Кастильо. – В конце концов, уходить от них оказалось ошибкой.

– Ты все еще о ней думаешь?

– Время от времени. Но она уже наверняка замужем. Может быть, уже даже родила.

Он лег в воду и поплыл по течению. Длинные черные волосы напоминали омут вокруг него. Я последовал его примеру, и река понесла нас обоих. Мы плыли под пологом деревьев, и небо, по-летнему идеально голубое, на миг скрылось из вида. Некоторые из игуасе искали невест, и мне было трудно смотреть на девушек, не мечтая взять одну из них в жены. То, что я чувствовал, нельзя назвать похотью. Не совсем. Это было нечто большее, чем похоть. Это было желание любви, близости и тепла другого тела рядом с моим.

В тот вечер, вернувшись в лагерь, мы узнали, что Дорантеса и Кабеса-де-Ваку, только что пришедших на Опунциевую реку вместе с мариаме, отчитали за то, что они по недомыслию помешали индейским ритуалам. Они захотели сейчас же уйти от мариаме, пока их отношения с племенем не испортились еще больше. Они предложили нам вчетвером снова объединиться и путешествовать вместе.

Но случилось так, что один из мариаме сделал предложение женщине из другого племени. Стороны сговорились о цене невесты, девушку подготовили к свадьбе и уже приготовили пир, когда ее отец запросил дополнительно еще один лук со стрелами. Последовала ссора, которая усугубилась, когда касик мариаме припомнил другому племени старые обиды. Дело дошло до драки, и на следующий день мариаме снялись с места и откочевали дальше вдоль берега реки, забрав с собой Дорантеса и Кабеса-де-Ваку. Если мы собирались уйти вместе, нужно было дождаться следующего сезона.

Прошел целый год, пока наши путешествия снова привели нас на Опунциевую реку, где мы воссоединились с Дорантесом и Кабеса-де-Вакой. Их разногласия с мариаме усилились до такой степени, что уходить нам пришлось под покровом ночи, следуя вдоль реки, петлявшей по зеленой долине. Утром мы встретили группу индейцев-анегадо, которые предупредили нас, что вся местность к югу населена индейцами, которые настолько ненавидят кастильцев, что готовы убивать их без малейших колебаний. Последние несколько лет из Мехико приходили кастильские солдаты, сгоняя индейцев с мест и обращая в рабство. Они так в этом преуспели, что все южные племена научились всегда спасаться бегством или вступать в бой, но никогда им не доверять. Надеясь обойти земли, населенные враждебными племенами, я вместе с тремя компаньонами отправился на запад.