Помню, было позднее утро. Мы лежали на зеленой траве и ели голубику, которую насобирали по пути. От скудной пищи и влажного жаркого воздуха нас охватило странное безразличие ко всему. Дорантес лежал на животе, положив голову на сложенные руки, а Кастильо, свернувшись калачиком на боку, погрузился в сон и дышал с тихим присвистом. Я услышал тихий шелест крыльев насекомого, и на мою грудь приземлился кузнечик. Он склонил голову и посмотрел на меня, чужака в его мире. Вдруг под чьей-то ногой хрустнула ветка. Я едва успел сесть, как на поляну вышли индейцы. Их было десять. Все – охотники, вооруженные копьями и луками. Один из них тащил на спине прекрасную самку оленя. Ее задние ноги волочились по земле, а глаза застыли, удивленно глядя куда-то вдаль. У других на плечах висела добыча поменьше, в основном – зайцы. Мы вскочили на ноги и стали представляться, медленно произнося имена:
– Мустафа.
– Дорантес.
– Кас…
– Я знаю, кто вы, – ответил один из них.
Его тело блестело от жира – обычный в этих местах способ отгонять москитов, который при этом придавал индейцу угрожающий вид. По обе стороны от его лица свисали аккуратные косички, украшенные перьями попугаев. Взгляд у него был прямой, но безразличный. А когда он говорил, его голос требовал внимания от всех окружающих.
– Я слышал о вас от капока, торговца ракушками, – добавил он.
Но что он слышал? Были ли это только удивительные новости о нашем крушении у берегов острова Злоключений несколько месяцев назад? Или это были горькие жалобы на то, что мы принесли с собой болезнь, которая за одну короткую зиму убила бо́льшую часть ханов и капоков? Возможно, он слышал историю, содержавшую все эти подробности, а может быть, даже и приукрашенную. Как бы то ни было, я надеялся, что это не были рассказы о каннибалах среди нас. Болезни всегда можно найти оправдание, но поедание человечины простить невозможно. Старики учат нас: пусть друзья помнят обо мне, остальные пусть обо мне забудут.
– И мы слышали о вашем великом народе, – выпалил я.
Моя лесть не произвела на говорившего охотника никакого впечатления, и остальные, судя по всему, решили следовать его примеру.
– Как вас зовут? – спросил я, чтобы прервать затянувшееся молчание.
– Балсехекона, – ответил он.
Он был из племени каранкава. Как и другие племена в этих местах, каранкавы были охотниками и рыбаками, переносившими стоянку в зависимости от времени года. Зимой они собирали устриц, ловили форелей и окуней или собирали съедобные коренья, росшие на мелководье в бухтах. Летом они питались орехами и ягодами и охотились на оленей, зайцев и прочую дичь. Теперь, когда наступили теплые месяцы, они встали лагерем неподалеку от того места, где мы отдыхали на лугу, не подозревая об их присутствии.
Последние три дня мы питались одной голубикой, и при виде оленя голод проснулся с новой силой, но нам нечего было отдать в обмен на мясо. Я уже смирился с тем, что придется и дальше собирать ягоды, но тут заметил, как заметался взгляд Дорантеса. После, как мне показалось, яростного внутреннего спора, он сунул руку в карман штанов, и я увидел юкатанскую серьгу, отданную ему Бернардо Родригесом в Севилье в придачу ко мне. Я не видел эту золотую серьгу с того самого дня, почти двумя годами раньше, когда стоял в гостиной Луиса де Прадо и молился Всевышнему, чтобы Дорантес отказался от сделки. Это внезапное воспоминание – встревоженный Родригес, стоящий в роскошной комнате с написанными маслом портретами, наблюдающими за нами со стен, – на миг затмило собой нынешнюю картину: Дорантеса, стоящего посреди зеленого луга и вкладывающего золотую безделицу в руки Балсехеконы, пока мы все молча наблюдаем за происходящим. Я и представить себе не мог, каким образом Дорантесу удавалось скрывать эту серьгу во время всех наших испытаний и отчаянных обменов.
Балсехекона посмотрел на серьгу с умеренным любопытством, а потом вернул ее.
– Возьми! – закричал Дорантес, поднимая серьгу на солнце. – Возьми! Это золото! Возьми ее, и дай нам немного мяса, – он указал на оленя.
Серьга снова оказалась в руке Балсехеконы, и в конце концов он перестал сопротивляться. Без дальнейших слов он и остальные каранкавы подняли с земли оружие и пошли. Мы последовали за ними. Их лагерь состоял из десятка передвижных жилищ, поставленных в тени шелковичных деревьев. Возле каждой хижины были аккуратно сложены инструменты и утварь. Две юные девушки орудовали ступкой и пестиком, пока их мать раскрашивала оленью шкуру яркой красной краской. Старик испытывал только что сделанную флейту, играя ноты и подравнивая отверстия в инструменте. Почему-то наше прибытие в лагерь не вызвало того любопытства, которое мы уже привыкли ожидать. Залаяли псы, дети подбежали к нам, а женщины оторвались от своих занятий, чтобы посмотреть, но уже через несколько мгновений весь лагерь вернулся к своим обычным занятиям. Поэтому мы набрали хвороста, разожгли костер и стали ждать. На закате Балсехекона принес нам целую оленью ногу с мягким мясом и тоненькой прослойкой жира. Мы едва не расплакались от счастья, принимая оленину. Он посмотрел на нас, как смотрят на упорного попрошайку, – с безразличием или сочувствием, которое затем сменится раздражением.
Мы собирались пуститься в путь рано утром на следующий день, но запах похлебки, которую утром готовили женщины, оказался настолько соблазнительным, что все решили подождать. Мы собирались поесть ее и, отдохнув и набравшись сил, отправиться дальше вдоль берега. Но на следующий день аромат зайца, жарившегося на вертеле, оказался настолько божественным, что наша решимость улетучилась. Я не верю, что кто-то из нас собирался остаться с каранкавами, но потеря Эстрады и Чавеса, дезертирство отца Ансельмо и гибель Фернандеша и Бенитеса потрясли нас, и мы начали бояться идти через глушь. Каранкавы до мелочей знали эту прибрежную землю – ее реки и охотничьи угодья, какие растения съедобны, а какие ядовиты. Положиться на них казалось верным путем к выживанию.
В конце первой недели нашей жизни с племенем нам нанес визит касик Окманцул. Солнце уже час как поднялось, но некоторые еще спали вокруг остатков вечернего костра. Остальные доедали остатки пищи, принесенные одной из женщин. Окманцул окинул взглядом наш скромный лагерь, оценивая, что у нас есть и что мы делаем. На плечах у него была накидка из шкур, украшенная белыми бусинами и перьями. Несмотря на невысокий рост и щуплое сложение, он был наделен природной властностью, и никому не пришло бы в голову противиться ему. Сейчас он говорил тихо, почти шепотом.
– С сегодняшнего дня, – заявил он, – вы будете отрабатывать то мясо, которое вам дают. И вы должны отправиться на охоту.
Мы все закивали и вежливо отвели взгляды в сторону, но, едва касик отошел достаточно далеко, Дорантес пожаловался, что не сможет управляться с туземным оружием. Луки у каранкавов были около семидесяти пульгад[35] длиной – почти в человеческий рост, а тетивой служили жилы.
– Я не смогу стрелять из такого лука, – сказал Дорантес.
– Я смогу, – возразил Диего.
– Ты, Тигр?
– Да, я.
– Ты только сам себя ранишь.
– Ты слышал, что сказал касик. Один из нас должен пойти на охоту.
Братья долго смотрели друг на друга с вызовом. Потом Дорантес ушел, качая головой.
– Я пойду с тобой, – сказал я.
Я вспомнил, как Диего пошел со мной в лагерь капоков, когда других желающих не нашлось, и теперь хотел отблагодарить его за ту доброту.
– Я тоже, – добавил Кастильо.
Меня это предложение удивило. Из-за частого несогласия Кастильо с губернатором у меня сложилось о нем впечатление, как об умном и упрямом человеке, но он никак не походил на усердного или способного работника. Все это исчезло перед лицом непрерывных лишений. В конце концов, остроумный ответ не накормит и не согреет ночью. Теперь юный дворянин начинал руководствоваться сердцем, а не умом.
Был час, когда на охоту вылетали совы. Мы тихо последовали за каранкавами из лагеря, приняв предложение выпить из фляжки по глотку настоя, который обострил наши чувства. Каждый треск в кустах, каждый шорох в деревьях звучал как пушечный выстрел. Шедший рядом со мной Балсехекона метнул копье, как мне показалось, в сухой куст, но все же сумел поразить добычу, остававшуюся для меня невидимой. Через некоторое время тропа начала спускаться к ручью. Его мелкие воды медленно описывали круг, образуя что-то вроде заводи, прежде чем устремиться дальше к реке. Из кустов выпрыгнула лягушка, упав в водоем, на берегу которого пил воду заяц.
Я жестом показал Кастильо, чтобы он обошел ручей слева, а сам пошел справа. Диего был вооружен одолженным у индейцев луком. Мы осторожно двинулись вперед, но, когда Диего выстрелил, стрела лишь оцарапала зайца. Он похромал прочь, но мы с Кастильо бросились к нему каждый со своей стороны. Я бросился на зверька, но тот брыкнул задними лапами с такой яростью, что едва не выскользнул у меня из рук. Потом Кастильо ударил его камнем, раздробив череп. Ручейки крови окрасили мех зайца в темно-красный цвет.
Увидев, во что мы превратили несчастного зайца, каранкавы немало повеселились за наш счет. Я слышал, как они пересказывали произошедшее другим членам племени после возвращения, но, по крайней мере, в тот вечер у нас было мясо, которым мы поделились со своими товарищами. Мясо было мягкое, вкусное и легко отходило от кости. Я изо всех сил старался есть медленно, чтобы растянуть этот момент, но не мог сдержаться и ел жадно.
Гром барабанов на площади лагеря заставил нас обернуться. Каранкавы что-то праздновали.
– Один из них женится, – пояснил Леон.
– Откуда ты знаешь?
– Я утром видел, как они купали и одевали девушку.
– Ты видел ее нагой?
– Нагой как в тот день, когда она родилась.
– И какая она на вид?
– Очень милая. Для индианки.
– Ты женат, Леон?
– Ага.
– Должно быть, скучаешь по жене.
– Ты явно никогда ее не видел, иначе бы так не говорил.
Мы все рассмеялись, включая и самого Леона. Мы не слишком хорошо его знали: он был из отряда Кабеса-де-Ваки, но теперь, похоже, наше веселье придало ему уверенности. Я видел в свете костра, как он улыбается.
– А вы уже спали с кем-нибудь из них? – спросил он.
– Нет, конечно, – ответил Дорантес.
Хоть он и любил похвастать своими романтическими подвигами, вопрос его, казалось, оскорбил.
– А я – да, – заявил Леон без тени смущения, даже с гордостью.
– Да? А когда это было?
– В Апалаче.
– Так это был ты?
Перед моими глазами вдруг возникла картина, которую я наблюдал в Апалаче: женщины, пытающиеся вырваться из рук солдат, их крики боли. Правду ли говорил Леон или просто выдумывал жестокую историю, чтобы развлечь остальных кастильцев? Тыльной стороной ладони я утер жир с губ. Я вглядывался в лицо Леона – в его маленьких глазках не было ни капли тревоги, и он с видимым удовольствием жевал мясо.
– Ага, это был я, – сказал он. – И Мартин, и Эухенио. Нас тогда в Апалаче несколько таких было.
Огонь взметнулся в небо, когда в него попали капли жира от жарящегося зайца. Вдалеке барабаны умолкли, а потом забили вновь, на этот раз уже в более быстром темпе.
– Она была молоденькая, – начал Леон. – Наверное, лет двенадцати или тринадцати, с маленькой грудью и широкими бедрами. Я затащил ее в хижину, где они хранили орехи и масло. Сначала она сопротивлялась. Сами знаете, с ними всегда так. Укусила меня сюда и сюда, – он указал на плечо и руку. – Но через некоторое время она перестала брыкаться. Думаю, ей понравилось. А потом была еще одна девчонка, из…
Я набросился на него прежде, чем он понял, что происходит. Мы повалились на землю, и я схватил его за горло и не отпускал. Он пытался поймать ртом воздух. Под опухшими губами я видел кусочки мяса, застрявшие в его кривых зубах. Удивление в его глазах быстро сменилось злобой. Он попытался оттолкнуть меня, но я прижал его к земле. Я бы задушил его, если бы Диего не оттащил меня.
– Успокойся, Эстебанико, – сказал он. – Успокойся. Сейчас-то какой в этом толк?
Остальные помогли Леону встать. Он попытался броситься на меня, но его удержали. Он присоединился к нам слишком поздно, и союзников среди нас у него не было. Поэтому он процедил что-то сквозь зубы – я не расслышал, что именно, – и снова сел. Бой барабанов заглушил звуки нашей ссоры, а каранкавы были слишком увлечены танцами, чтобы заметить потасовку. Но с того вечера между мной и Леоном началась вражда.
В те дни, когда не ходили на охоту, мы зарабатывали пищу другими способами. Носили воду с реки, мыли шкуры, собирали огромные охапки хвороста, которые носили, связав веревками, на голых спинах. Поначалу мы занимались этой работой добровольно, надеясь заработать еду в конце дня. Но вскоре установился порядок. Каранкавы начали отдавать распоряжения, а если кто-то из нас не соглашался, его могли лишить пищи или избить палкой. Были и другие правила. Наш костер должен был располагаться на почтительном расстоянии от центра лагеря, нам запрещалось входить в некоторые хижины, мы не могли касаться предметов, которыми индейцы пользовались для своих церемоний, и нам было запрещено разговаривать с девушками.
Только дети не боялись нас и ничуть не тревожились. Казалось, что они особенно интересуются мною, потому что цвет моей кожи сильно отличался от цвета кожи моих товарищей. Дети часто приходили посмотреть, как я работаю, и именно благодаря им я научился хорошо говорить на языке племени – до той поры мне приходилось полагаться на свои знания языка капоков, но теперь я смог расширить словарный запас и знание грамматики. Ценой новых знаний стало то, что иногда мальчики, а временами и одна-две маленьких девочки дергали меня за бороду, катались на мне или связывали меня, чтобы посмотреть, как я справлюсь с узлами. Я был для них игрушкой. Для них это были безобидные забавы, но мне это быстро стало надоедать.
Хотя знание языка племени каранкава давало большие преимущества, оно дорого мне обошлось, потому что я, сам того не выбирая, стал переводчиком. Однажды днем в конце весны пришел Балсехекона и заявил, что из запасов племени стала пропадать вяленая рыба. Даже вообразить, что один из индейцев нарушил правила племени, было невозможно, а это означало, по словам Балсехеконы, что вор – один из чужаков. Нас обескуражило такое обвинение – мы ничего не брали. Касик Окманцул, до того стоявший в стороне, возле груды оленьих костей на краю лагеря, подошел к нам.
– Скажи своим людям, чтобы выдали вора, – сказал он мне своим обычным тихим голосом.
Я в точности перевел его слова, медленно произнося их, чтобы наверняка не исказить значения и не утратить ни капли смысла.
– Кто-нибудь из вас брал что-то из запасов? – спросил Дорантес у остальных.
Все кастильцы закачали головами.
– Передай своим людям, что если они не выдадут вора, то будут наказаны все, – сказал Окманцул.
Я снова перевел приказ касика.
– Но это несправедливо! – возразил Дорантес. – Как он может наказать всех нас за преступление вора? Я спал, когда это случилось. Передай ему. Передай, что это несправедливо.
Выслушав мой перевод, Окманцул презрительно скривил губы, хотя голос его оставался таким же тихим.
– А разве справедливо то, что вы приходите в наш лагерь и едите нашу еду? – спросил он. – Или пользуетесь нашими дровами? Или укрываетесь нашими мехами и шкурами?
– Мы должны выдать вора, – сказал Дорантес, обернувшись к соотечественникам.
В его голосе не было ни удивления, ни раздражения – только тревога. Что же до меня, то я стоял между кастильцами и каранкавами, ожидая ответа, чтобы перевести.
– Но мы не знаем, кто вор, – сказал кто-то.
– Может быть, это один из них.
– А они хотят свалить вину на нас.
– Это еще одна их хитрая уловка.
– Какая уловка? Еда украдена, и нужно найти вора.
– Они просто хотят убить одного из нас.
Спор между кастильцами прервал Леон, схватив меня за локоть.
– Это был ты, – сказал он. – Ты украл.
Я высвободился из его хватки.
– Я ничего не крал, – ответил я.
– Ты здесь – единственный раб. Наверняка это ты.
– Я не больший раб, чем ты.
Он поднял руку, чтобы ударить меня, но я перехватил ее и заломил ему за спину.
– Если попробуешь еще раз, я…
– Прекратите, – сказал Дорантес. – Индейцы на вас смотрят. Они решат, что это сделал один из вас.
Окманцул потребовал, чтобы я передал ему, о чем говорят мои кастильские спутники. Я задумался, потому что мне не хотелось бросить тень подозрения на себя, хоть я ничего и не делал. Но Леон толкнул меня к каранкавам и, изъясняясь простыми жестами и коверкая слова, сказал касику, что я – тот человек, которого они искали.
– Ты обокрал нас? – спросил меня Окманцул.
– Нет, – ответил я.
– Это сделал раб! – Леон ткнул в меня пальцем.
– Прекрати! – прикрикнул на Леона Дорантес.
– Да! – продолжал тыкать в меня пальцем Леон. – Это он!
В тот же миг я оказался на коленях, окруженный каранкавами. Двое из них начали бить меня кулаками, а третий тыкал в меня древком копья, когда удавалось найти место. Я упал на бок, прикрыв голову руками, принимая побои, но не решаясь возражать, потому что боялся, что они начнут избивать меня еще сильнее. Потом они устали и, пнув меня несколько раз, словно брошенную игрушку, пошли по своим делам как ни в чем не бывало.
Мир вокруг меня превратился в мешанину очертаний и цветов. Я почувствовал, как братья Дорантесы поднимают меня. Они отнесли меня на нашу сторону лагеря, и Диего принес воды. Дорантес стоял рядом со мной на коленях, осматривая мою левую руку.
– Ты теряешь много крови, – сказал он.
Звон в ушах начал слабеть, уступая место острой боли. Чуть выше локтя у меня зиял глубокий порез, из которого на руку текла кровь.
– Нужно перевязать его, – предложил Диего.
– Все не так плохо, как кажется, – сказал я. – Нужно только немного дубовой коры, чтобы закрыть рану.
Я храбрился, насколько мог. Мне не хотелось доставлять Леону удовольствие видеть меня слабым.
– Я принесу, – ответил Диего, вставая.
Я лег и снова закрыл глаза. Из всех унижений, которые я перенес в Стране индейцев, это оказалось для меня самым тяжелым, потому что я был совершенно не виновен в том, в чем меня обвиняли, и потому, что слово «раб», которое использовал Леон, снова пробудило во мне боль, которую я старался похоронить. Мое сердце пылало от злости, и, залечивая раны, нанесенные мне каранкавами, я постоянно думал о том, как отомстить Леону.
Жизнь шла своим чередом: мое время было занято грязной работой, сон стал беспокойным, а пищу я поглощал в спешке, опасаясь, что каждая трапеза может стать последней. Однажды, возвращаясь с реки с кувшинами воды на спине, я заметил Леона, который что-то ел, спрятавшись в кустах. «Опять, – подумал я. – Он опять украл еду». Злоба вспыхнула во мне, словно пожар в сухих кустах, и, не задумываясь о последствиях своих действий, я подозвал знаками проходивших мимо троих юношей-каранкава и указал им на укрытие Леона. Они застали его поедающим орехи из зимних запасов и приволокли к Окманцулу. На этот раз обошлось без долгих расспросов – его поймали на месте преступления. Я ощущал глубокое удовлетворение, наблюдая, как мой обвинитель путается в собственной лжи, но момент отмщения оказался коротким. Каранкавы начали бить Леона, а когда он занес кулак, чтобы ударить одного из них в ответ, они ткнули его копьем в грудь, убив на месте. В моем мстительном сердце тут же поселился страх.
Однажды мы с Диего толкли в ступе орехи, но Балсехекона оторвал его от работы и повел в центр лагеря. Стояло холодное осеннее утро. Деревья были голые, и землю устилали пожухлые красные и желтые листья. В большой луже отражалось серое небо. Мы с Диего разговаривали о том, как каждый из нас отсчитывал время, о различиях между юлианским календарем, основанным на движении солнца, и календарем Хиджры, который следовал движению луны. Здесь, вдали от родных земель и народов, никто из нас не мог быть полностью уверен в дате – мы старались рассчитывать ее как могли.
Но теперь Балсехекона потащил Диего за волосы. Ноги бедного юноши волочились по земле, оставляя за собой сырые борозды. Он хватал руками воздух, пытаясь найти равновесие и снова подняться на ноги.
– Что происходит? – крикнул я и побежал за ними следом.
Заметив суматоху, Дорантес и Кастильо бросили мыть шкуры. Мы все последовали за Балсехеконой на площадь в центре лагеря, где, положив ладони на круглый живот, стояла его беременная жена. Она была вся в слезах. Одна из сестер стояла рядом с ней, обняв ее за плечи. Другие женщины наблюдали за происходившим, стоя у своих хижин.
– В чем провинился Диего? – снова спросил я. – Зачем вы его утащили?
– Он был в ее сне, – ответил Балсехекона.
– Во сне?
– Что он говорит? – спросил Дорантес.
– Говорит, это был сон, – ответил я, а потом обратился к Балсехеконе: – Что за сон?
– Он украл ее ребенка и убил его, – сказал Балсехекона.
– Что вы имеете в виду?
– Это он? – спросил Балсехекона у жены.
Она кивнула.
– Ты уверена, что не перепутала его с кем-то из остальных? – спросил Балсехекона, указывая на Дорантеса, Кастильо и меня.
– Но в чем его вина? – спросил Дорантес.
Он стоял рядом с Диего, положив ладонь на локоть младшего брата, словно собирался вырвать его руку из руки Балсехеконы, но не решался этого сделать.
– Что не так? – снова спросил он.
Диего ничего не сделал ни женщине, ни ее ребенку. Насколько я мог судить, он был виноват лишь в том, что привиделся ей во сне, где причинил вред ей и ребенку. Но каранкавы придавали огромное значение своим снам, считая их предвестниками будущего.
Жена Балсехеконы покачала головой. Подолом рубашки она утерла слезы.
– Нет, – сказала она. – Это был он.
Без дальнейших церемоний Балсехекона провел ножом по горлу Диего. Кровь брызнула мелким туманом. Теплые капли упали на мои руки, но большая часть хлынула прямо на Дорантеса, закрывшего глаза. Его лицо сразу стало похоже на кровавую маску. Когда он снова открыл глаза, он показался мне совсем чужим. Диего осел на землю перед нами, истекая кровью, словно агнец в день Ид аль-Фитра[36]. Дорантес бросился на колени и нежно взял ладонями голову брата.
– Диего! – закричал он. – Диего, брат мой! Брат!
Глаза Диего блеснули. Он пытался что-то сказать, но из-за крови, наполнившей рот, слов было не разобрать. Он поднес дрожащую руку к шее.
Я сорвал с себя набедренную повязку и попытался закрыть ею рану. Ткань жадно впитывала кровь, но кровотечение не останавливалось. Спустя несколько мгновений прямо на наших глазах добрая душа Диего покинула его тело.
– О боже, – выдохнул Кастильо, одной ладонью прикрывая рот, чтобы сдержать крик, а другую положив на плечо Дорантеса.
Но Дорантес оттолкнул его. Очень нежно он поднял брата на руки и понес его мимо наблюдавшей толпы на нашу сторону лагеря. Той ночью мы похоронили Диего в лесу под уханье бдительной совы.
Размышляя теперь о тех событиях, я понимаю, что со смертью Диего что-то изменилось. Дорантес стал другим человеком. Он почти перестал разговаривать, а всякий раз, когда Кастильо пытался завязать с ним разговор, Дорантес грубо прерывал его. Казалось, любовь и дружба, которыми Дорантес одаривал Кастильо, теперь, когда не стало брата, не давали ему покоя. Он больше не хотел иметь ничего общего с Кастильо. Ночью Дорантес пытался сдержать слезы, но я все равно его слышал, даже если он лежал на боку, зарывшись лицом в шкуру.
После смерти Диего каранкавам сразу наскучило наше присутствие. Задания, которые несколькими неделями ранее были бы оплачены хорошим ужином, теперь, казалось, гарантировали лишь то, что нас не будут бить. В надежде на лучшее обращение, мы отдали последнее, что у нас было, – остатки одежды, топор, перчатки Леона. Мы играли с их детьми. Мы даже пытались поучаствовать с ними в плясках. Но, судя по всему, это не изменило их мнения о нашей склонности к воровству, недостатке чести и бесполезности. Не прошло и месяца, как Гутьеррес, Уэльва и Вальдивьесо имели неосторожность зайти в хижину, в которую каранкавы запретили входить. Тем же вечером их казнили. К концу весны нас осталось только трое: Дорантес, Кастильо и этот слуга Аллаха – Мустафа ибн-Мухаммад.
Наша жизнь у каранкавов была полна несчастий. Я знаю, что мои кастильские спутники подробно рассказали об этом Королевскому суду, но упоминаю об этом по другим причинам. Я говорю о том, что наша жизнь у каранкавов была полна несчастий, потому что то, что начиналось как безразличие, переросло в такую жгучую враждебность и жестокость, что мы не решались им перечить. Мы начали поговаривать о побеге, но не знали, сможем ли долго прожить в глуши без индейцев, знающих эти места и источники пищи и воды. По вечерам, когда мы сидели, словно отверженные, на краю лагеря, где нам разрешалось спать, я наблюдал, как лица Кастильо и Дорантеса, освещенные неровным пламенем костра, наполняются отчаянием. И я понимал, что эти лица – отражения моего собственного.
Однажды рано утром я проснулся и обнаружил, что место рядом со мной пусто. На постели остался только отпечаток тела Дорантеса. Я тут же почуял неладное, потому что он никогда не выходил из хижины раньше меня. Мы получили одинаковые распоряжения с рассветом идти собирать хворост, но Дорантес привык оставаться в постели ровно на миг дольше меня, дожидаясь, пока я встану и выйду из хижины, прежде чем последовать за мной. Таким образом он поддерживал иллюзию, что, хотя мы оба служим каранкавам, он когда-то был моим хозяином, а я – рабом. Нет лжи более соблазнительной, чем та, что мы используем для самоуспокоения.
Я протянул руку через пустое место и разбудил Кастильо. Мы тихо обошли лагерь в поисках Дорантеса, но так и не нашли его. Женщины каранкавов, встававшие рано, как и мы, тоже заметили его отсутствие. За завтраком они рассказали об этом своим мужчинам, которые тут же накинулись на нас.
– Куда ушел ваш брат? – спросил касик.
Каранкавы часто называли нас братьями – я против этого не возражал и не обращал на это особого внимания, но сегодня это слово таило в себе смысл, пугавший меня.
– Он не сказал, – ответил я. – Я ничего не знаю.
Балсехекона отхлебнул из фляги.
– Сбежал, – заключил он.
– И это после всего, что мы для него сделали, – заметил касик.
– Наверняка украл что-нибудь.
– Как его брат в тот раз.
– Да и ленивый он был, – заключил Балсехекона.
В глазах каранкавов не было более постыдного качества, чем праздность. Вдруг Балсехекона тупым концом копья ударил меня сзади по ногам. Следующий удар пришелся по плечам Кастильо, который упал на колени. Мы побежали делать свою работу, пока Балсехекона не разозлился еще сильнее.
Собирая в тот день хворост, выскребая и промывая оленьи шкуры, я чувствовал, как во мне нарастает злость. Дорантес привез меня в Страну индейцев, где я не видел ничего, кроме страданий, из-за него меня избили, а для побега он выбрал тот самый момент, когда я позволил себе думать, что связь между нами превратилась в товарищескую. В попытках найти утешение я тоже пришел к самообману.
– Как думаешь, почему он ушел? – спросил меня Кастильо, когда мы остались в тот вечер с ним вдвоем в хижине.
– Не хотел делать работу, которую они заставляли его делать.
– Но почему он не подождал нас?
«Потому что это Дорантес. Он думал только о себе», – подумал я и уже собирался сказать это вслух, но тут мне пришло в голову, что он мог уйти просто потому, что ему было невыносимо оставаться рядом с юным Кастильо, напоминавшим ему о брате, которого он потерял. Поэтому я не ответил ничего.
– Поверить не могу, что он вот так запросто бросил нас, – сказал Кастильо.
Мне к тому времени уже исполнилось тридцать три года, и я повидал на своем веку немало несчастий. Но Кастильо был намного моложе меня – на вид ему было лет двадцать. Он был потрясен предательством, и это пробудило во мне желание защитить его, вроде того, что я испытал, когда увидел его печаль от разлуки с дочерью доктора. (Я уже говорил о ней? Она была пассажиром на «Милости Божьей». Кастильо часами торчал на верхней палубе, притворяясь занятым каким-нибудь делом, пока не выходила она. На вид девушка была чуть старше него, и поговаривали, что она уже была обещана какому-то поселенцу, но Кастильо все равно пытался разговаривать с ней. В конце концов решение Нарваэса разделить эскадру вынудило даму остаться на корабле.)
– Как вы подружились с Дорантесом? – спросил я у Кастильо.
– Он воевал вместе с моим старшим братом Мигелем во время восстания комунерос, – ответил Кастильо. – Они подружились. Когда мой брат умер от чахотки, Дорантес предложил мне отправиться вместе с ним в Индии. Он говорил, что я стану очень богат или в худшем случае стану коррехидором[37] в новом городе. Но мой отец не хотел, чтобы я уезжал. Он уже потерял из-за болезни одного сына и не хотел потерять другого в походе.
– Но ты не послушался, – произнес я, увидев в его рассказе историю собственного неповиновения и упрямства.
– Не послушался, – согласился Кастильо. – Мне слишком хотелось пойти по стопам Мигеля, поэтому я продал клочок земли в Саламанке, который унаследовал от дяди по материнской линии, и присоединился к экспедиции. А теперь…
– А теперь мы здесь, – закончил за него я.
В кустах пели сверчки, которых внезапно прервал крик младенца. Это был крик голода, но вскоре мать приложила ребенка к груди, и крик затих.
– Мы найдем способ выбраться отсюда, – сказал я. – Вот увидишь.
Думаю, я пытался обнадежить себя не меньше, чем его.
Как оказалось, долго ждать мне не пришлось. Один из мальчишек-каранкавов, которому я сделал из тростника флейту, научив его старой аземмурской мелодии, рассказал мне, что Дорантес ушел жить в племя, называвшееся игуасе, кочевое племя, иногда торговавшее с каранкавами. Кастильо захотел отправиться в путь сразу же. Он был уверен, что каранкавы убьют нас точно так же, как убили остальных, и это лишь дело времени. Я немного остудил его пыл.
– Подождем еще неделю, – сказал я. – Через неделю наступит новолуние, и в лесу будет достаточно темно, чтобы укрыться. А за эту неделю у меня будет достаточно времени, чтобы разузнать, как лучше всего добраться до стоянки игуасе.
– Хорошо, – произнес Кастильо, а потом добавил: – Спасибо.
Прежде никто из кастильцев не говорил мне этого слова.